Как стала мамка кушать побольше, порозовела, оклемалась. Жить проще стало, только времени не оставалось свободного.
Вытащит, бывало, Степанида заветный чемоданчик, раскроет, дотронется до богатства и снова под кровать задвигает. Недосуг.
К тому времени она уже округляться начала, приобретая едва заметные, но выразительные женские формы: выпуклые бёдра, осиную талию, выступающие ягодки грудей, пухлые щёчки, девичий румянец и пронзительный взгляд.
Мальчишки, хоть и уставшие, голодные, но энергичные и подвижные после рабочей смены, начали уделять ей знаки внимания: от желающих проводить до дома отбоя не было. А то ещё петушка на палочке преподнесут или конфеты подушечки.
Несколько раз в кино приглашали. На танцы она ходить наотрез отказывалась: мамка не велела, строго настрого наказывала беречь девичью честь. А провожать дозволяла: почему бы нет?
С мальчишками было интересно, особенно кто рассказывать умел. И целоваться пробовала. Так, чуточку… Толком не разобрала, но поняла, что сладко: сердечко из груди выскакивало, тепло по всему телу разливалось и такое блаженство чудилось – объяснить невозможно.
Дольше всех за ней Федька Хромов ходил. С ним интереснее было, чем с другими.
Ухаживал, даже стихи читал. Одеколон дарил. От его близости пуще прочих у Степаниды жар шёл. Как дотронется – по телу дрожь. Было дело, чуть в обморок не падала, до чего хорошо становилось. Только судьба распорядилась по-своему, не спрашивая её желания и согласия.
Как-то под вечер, после смены, Федька проводил Степаниду, расцеловал в лоб и в нос, попрощался и счастливый поскакал от неё вприпрыжку, додумывая и выстраивая линию будущего.
Через полчаса или около того, пришёл мастер цеха, Петр Ефимович – инвалид. Одна нога у него сухая была после ранения.
Скакал обычно мастер по цеху козлом. Он и похож был на это несуразное животное: жидкая бородёнка, реденькие засаленные волосы, сбитые в калтуки, малюсенькие глазки, залысины.
Сколько ему лет было, определить сложно, но никак не меньше сорока. В тяжёлое военное время и такие мужики в тылу на вес золота были. Этот же до сих пор не при хозяйке: слухи ходили, что большой любитель женской ласки, но задарма и без обязательств.
Может, и напраслина, кто знает: кругом одни солдатки, каждая для себя мужика сберечь пытается, не потому ли оговаривают?
Постучал Петр Ефимович в дверь, но зашёл, не дождавшись ответа, по-хозяйски: по делу, мол, заказ оборонный срочный.
– Нужно будет, Степанида, сверхурочно выйти.
И просит чайку вскипятить.
Сам узелок из кармана достаёт с заваркой и карамельками.
Девчонке бы остеречься, подумать о причине такой щедрости, так ведь начальство – не прогонишь.
Поставила чайник на керогаз, подожгла.
Мастер уже раздеться успел: бородёнку пятернёй расчёсывает и прицокивает, глядя на Степаниду мудрёно, словно оценивает.
Взгляд у него в ту минуту по-настоящему козлиный был, высверливал до внутренностей.
Степанида разволновалась, огляделась по сторонам, словно чего увидеть хочет или защиты ищет. Отчего-то ей сразу тревожно сделалось, не по себе от такого взгляда, да и от гостинца тоже.
С чего бы вдруг?
Это потом она догадалась: старый чёрт знал, что мамка на смене, наверняка дождался, когда Федька уйдёт.
Степанида неосознанно, нутром чувствовала недобрые намерения Петра Ефимовича, пыталась было остеречься от его внимания, да куда там.
Подступил паскудник к девчонке, руку за спину заломил, довёл до кровати и бросил, словно куль с зерном. Навалился тщедушным, но тяжёлым в сравнении со Степанидой телом и надругался.
Поначалу девица вырывалась, сучила руками и ногами, но помалу поняла, что сил для борьбы недостаточно, да и поздно было сопротивляться.
Боль железным штырём пронзила низ живота, хлынула по ногам горячая кровь, голова перестала соображать, а тело слушаться.
Степанида обмякла разом, осознав с ужасом, что произошло, моментально нарисовав картину своего нравственного падения и его последствия, осмыслить которые просто невозможно.
Беда! А Федя, мамка, чего люди скажут! Как же она теперь, куда?
Пётр Ефимович, видя, что сопротивления больше не будет, слез тихонько, натянул портки, начал пальто одевать.
– Ты бы лучше молчала. На работе послабление получишь. Да и не поверит тебе никто. И зла не держи. Разве может мужик спокойно выдержать, глядя на твои прелести каждый день, терпежу ведь нет. Сама виновата, слишком справная выросла. Да не лежи бревном, застирай, вымой. Ничего страшного не случилось. Все девки к сроку бабами становятся. Ты теперь взрослая стала, беречь больше нечего, можешь и других мужичков спробовать. Федьку свово, например. Небось понравилось? Я мужик видный, при должности. Можешь и впредь обращаться. Мамке твоей за такую дочку выработку припишу. Ты тоже в накладе не останешься. Ладно, пошёл я.
Перемогла Степанида, перетерпела. Никому слова о насильнике не сказала. Только всё зря: животик расти начал, слухи зайцами поскакали по посёлку.
Мамке сознаться пришлось.
Та рыдала, причитала, молилась всю ночь. И что? Слезами ничего уже не исправить.
Утром пошла мамка в партком и прямым текстом: так, мол, и так – обрюхатил, скотина бородатая.
Петра Ефимовича на ковёр и шкерить.
Мужик оказался кремень: я не я и хата не моя. Все, мол, видели, что Федька Хромов её обхаживал: целовал, миловал.
– Он и обрюхатил, паршивец, не иначе. Федьку и гнобите. А я ни сном, ни духом.
Короче, отговорился. Поверили ему.
На Степаниду совсем косо глядеть начали: мало того, осрамилась, так ещё и напраслину на уважаемого человека, мастера производства, инвалида войны, награждённого медалями за отвагу, возвела. Где такое видано!
Федька подумал, отговариваться не стал.
Хоть и не по себе ему, а любил Степаниду.
Принял вину на себя, обещал жениться. Насмешки, проклятья – всё выдержал. Слово сдержал, заслал сватов, хоть девчонке такой расклад не по душе был.
Мамка уговорила, – срам прикрой, а там видно будет. Дело парень предлагает. А Петьку козломордого Бог накажет. День и ночь молиться буду, сама за ним присмотрю. Рано или поздно оступится, охальник. Бог не Ермошка, видит немножко. Ох, чёрт окаянный! Чтоб тебе ни дна, ни покрышки. Догуляется, козёл, оторвут бабы евойные причиндалы и котлет из них наделают. Ирод окаянный!
Не хотела Степанида начинать семейную жизнь с непонятного факта, который поначалу мог не сказаться. Неизвестно, чем дальше такой расклад обернуться может.
Но деваться некуда: справили свадебку.
Гостям весело было, не то, что молодым.
Еле дотерпел Федька до окончания гулянья. Не церемонился с невестой: впился в губы как клещ, затем рукой быстренько влажное нашарил, задрал подол и ворвался. Не так больно как Пётр Ефимович, ласковее, только от ожидания боли всё одно ничего приятного не было.
Отстрелялся Фёдор быстро, откинулся, дышал, словно молотобоец, после в себя пришёл и другой раз принялся. Потом опять. Отлежится, отдышится и снова наваливается.