– Он, похоже, не уничтожен, это явно. Но такие выходки вполне в его духе. Просто на этот раз воздействие с нашей стороны было оказано более сильное, вот и ответ более масштабный. Восход – безличная штука. Сложная – да. Опасная – да. Но у него не может быть желаний и мотивов, как не может их быть у астероида или чёрной дыры.
– Надеюсь, что вы правы. Но если верно моё предположение, скоро умрёт очень и очень много людей. Десять казней.
– Вы о язвах и нарывах, смерти первенцев и всём таком? По-моему, вы просто переутомились. Уж не считаете ли вы, что Восход читал библию?
– Июнь две тысячи семьдесят шестого: в колебаниях яркости Восхода была закодирована мелодия – «Шутка» Баха, причём он придумал ей продолжение на восемь часов. Октябрь две тысячи восемьдесят второго…
– Пожалуйста, не продолжайте.
Я и не собиралась. И потеряла всякое чувство такта и обрела достаточно наглости, чтобы написать напрямую доктору Шпилляйтеру. Потому что деда в глубинах Айсберга я боюсь явно меньше Восхода.
– Вы действительно так считаете, доктор Бёрнитолл?
Окей, в этот момент его я испугалась больше. Директор Айсберга, чтоб его разорвало, послал свою голограмму прямо мне за спину. Я даже сначала подумала, что он мысли мои прочитал, но потом поняла, что вопрос относился к моему предположению о «Египетских казнях».
– Я не религиозный человек, хотя мои родители и пытались воспитать меня такой, – проговорила я, глядя прямо в глаза голограмме и стараясь вернуть самообладание, – но он и раньше посылал странные сигналы, которые имели смысл в определённом культурном контексте.
– Хорошо. Этим займётся отдел авроролингвистов. Мне бы не хотелось, чтобы тех сектантов отпускали… Они вряд ли имеют с Восходом реальную связь, а вот панику посеять могут. После текущих событий их влияние может усилиться.
– Я просто высказала гипотезу, – сдержанно ответила я. Голограмма исчезла. Что было дальше, я узнала уже потом от своей приятельницы авроролингвистки: они, как обычно, развели жаркие дебаты, но через полтора часа всё-таки сказали Шпилляйтеру, что Восход мог иметь в виду именно это. Руководство Айсберга послало официальное прошение спецслужбам Великобритании выпустить восходников.
А потом мир вне Айсберга исчез.
За окнами повисла чёрная пелена, которую не мог разрезать ни один прожектор. Никакие сигналы: радио, телефонная связь, интернет, через неё также не проходили. Сложно было, глядя в окна на этот мрак, рассуждать адекватно. Пару раз меня посещала шальная мысль: а что если всё, кроме Айсберга, и вправду исчезло? А скоро растворится и он… К сожалению или к счастью, у меня было не так много времени на то, чтобы залипать взглядом на тьму снаружи: работы во внутренних отсеках здания было полно. Хотя мы и не могли больше наблюдать за космосом, данных для обработки накопилось предостаточно. Ещё и с нижними уровнями связаться не разрешали, вот засада! Даже в свою комнату поспать не уйдёшь. Но это понятно: под куполом защита минимальная, может, мы все уже отравлены какой-нибудь новой восходной ментальной заразой, потому нас и изолируют пока от остальных сотрудников. Да чёрт с ним, я и на полу в спальном мешке могу поспать или на стульях в офисе, но хотелось бы повидаться с друзьями снизу, успокоить их. Особенно Райто: он смог в гостевых помещениях заблудиться во время испытательного срока, да и вообще новичок, так что, должно быть, места себе не находит.
Шли часы, мрак не рассеивался. Казалось, он наоборот настаивался, становясь крепче, как вино. Причём все химические анализаторы в один голос клялись, что за бортом обычный воздух. Очередная иллюзия? Дроны, которых посылали наши робототехники, мгновенно теряли с нами связь (ох, как же ругался Паудер, теряя свои дорогие игрушки). Руководство решило послать разведывательный отряд: вдруг пелена окутала только Айсберг, и толщина её – всего несколько метров, а мы тут прячемся в ужасе, как мыши под шкафом. Я уж думала вызваться добровольцем, но физики оказались не нужны. Выбрали троих крепких ребят из службы безопасности, одного химика для изучения состава этой чёрной дряни, одного биолога и одного авроролингвиста. Последних у нас считают главными специалистами по прогнозированию действий Восхода (при условии, что он разумен). Но мы, последователи точных наук, придумали им немного обидное прозвище «толкователи». Только и слышишь от них «Восход видит» да «Восход хочет», такого и я могу сколько угодно напридумывать.
Авроробиолога вызвали снизу, из запасного состава: здешние все слишком увлечены раздиранием на клетки восходной жабы. Остров, на котором был построен Айсберг, находился в южной части Тихого океана и почти тридцать лет назад был объявлен нейтральной территорией, чтобы политические неурядицы не тормозили борьбу с Восходом. А, по мнению самого Восхода, он, очевидно, входил в тот же регион, что и Япония. Тем временем купол стал теснее: выход во внешние помещения с окнами на всякий случай заблокировали, теперь выйти туда предстояло только разведотряду в защитных костюмах через специальные кессоны.
Вот так сюрприз: биологом, вызванным снизу, оказалась Эмма. Она в Айсберге ненамного дольше меня, и мы с самого начала стали приятельницами. Единственное серьёзное различие: я хотела поскорее пробиться на нижние уровни, а ей тут всё осточертело. Что ж, лучше надо было думать, когда рвалась здесь работать.
– Эмма! – окликнула я её на пути в «гардероб» – хранилище защитных костюмов. Женщина никак не отреагировала, хоть и прошла совсем близко.
– Подальше. И пораньше лет на восемьдесят, – пробормотала она в ответ на собственные мысли.
– Да Эмма, блин! Доктор Лебен, приём!
– Наоми… Привет. А меня тут выбрали добровольцем.
– Чего-чего? Ты не в себе, что ли? Не хочешь идти – так и скажи начальству, а то от тебя там толку будет мало.
– Да всё лучше, чем тут мариноваться. – Эмма рассеянно махнула рукой, заходя в узкое ярко освещённое помещение. Вышла оттуда уже в костюме, похожем на скафандр, вместе с остальным отрядом. Я не смогла различить, которая из этих неуклюжих фигур —она.
Они ушли в кессон под напутствия, неуверенные аплодисменты и взволнованный шёпот. Камеры, установленные во внешних помещениях, показывали входные двери, ведущие на улицу. Вот они открылись. Я была на сто двадцать процентов уверена, что тьма сейчас же хлынет под купол, как грязное болото, укроет пол толстым вязким слоем, будет влажно стучаться в кессоны своими щупальцами… Но она осталась стоять за дверьми неподвижной желеобразной стеной. Может, она твёрдая? Но нет: вся отважная компания – трое из охраны, химик, биолог и лингвист – держась за руки, цепочкой вошла во тьму, будто там действительно был всего лишь воздух, и исчезла в ней. Связь с ними тут же прервалась.
И не успели оставшиеся под куполом как следует испугаться, как пелена рассеялась. Мгновенно и бесследно, будто кто-то включил дневной свет. Пять фигур в тяжёлых костюмах, снова ставшие видимыми, замерли на середине шага. Остановились. Обернулись к нам и стали недоумённо пожимать плечами (правда, со стороны это было не особо заметно), махать руками и показывать большие пальцы вверх, похлопывать друг друга по плечам тяжёлыми перчатками…
Глава 5. Уныние
Прошли ещё сутки, прежде чем режим чрезвычайного положения в Айсберге сняли, и нам позволили подняться на свои уровни и вернуться к работе. Всё это время я изнывал от тревоги и скуки. Спасал только плеер. Сосед, точнее, хозяин комнаты, с утра до вечера пропадал на работе, да и вообще оказался неразговорчивым парнем. Я даже не узнал, как его зовут. Когда выпуск внутренних новостей прервался, я такого себе навоображал… Думал, всё – конец света. А потом вдруг стало всё равно, и я заметил, что и все кругом стали такими: равнодушными, сонными, будто в самом воздухе подземных коридоров и залов разлилось успокаивающее зелье.
Но вот заработали лифты. Всё тот же механический голос вежливо потребовал вернуться к работе. Надо ли говорить, что пациентов у меня прибавилось… Я даже не успел отпроситься на часок, чтобы подняться на поверхность и погулять на свежем воздухе, а тем более эту прогулку осуществить. Зато узнал все последние новости: и про кровавый дождь, и про лягушек, и про тьму… В самом бредовом сне не приснится! Кстати, к вящему разочарованию биологов, пойманные ими жабы и все образцы, которые из них успели наделать, исчезли одновременно с тьмой, не оставив после себя ни одной клеточки. Получается, они исследовали коллективную галлюцинацию. Мда уж, неловко вышло.
Ещё я узнал, что где-то на Аравийском полуострове нашли мужика, состав крови которого оказался идентичным с кровью из восходового облака. Кровавые лужи и остальные следы, разумеется, исчезли, но данные анализов-то никуда не делись. Поэтому беднягу притащили в Айсберг. Сотрудники, которые видели, как служба охраны вела его к лифту на нижние уровни, рассказывали потом в полголоса, как он кричал что-то вроде «Я ничего не знаю! Я не связан с ним! Не убивайте меня!» на английском и иврите. Но больше всех отличилась, конечно, наша Наоми. Ещё до того, как она пришла ко мне в кабинет (всех сотрудников верхних уровней записали ко мне на диагностику и консультацию) я узнал по сарафанному радио, что отпустить восходников – её идея. А я и не знал, что эти сектанты объединяются в группировки, и их считают опасными. Подробности, конечно, хотелось узнать от самой Наоми: у неё талант травить байки. И так как её фамилия начинается на букву «Б», мне это вскоре удалось.
– Райто! – вскричала женщина с порога кабинета, сверкнув белыми зубами, – ну ты даёшь! Небось и пять часов не проспал, а уже снова в строю!
– Некогда валяться. Мне работы на несколько недель: всем вам по очереди мозги вправить после оранжевой тревоги, – в тон ей ответил я.
– И всё-таки. Ты похож на батю этой… В стране…
– Коралины в стране кошмаров, я в курсе. Если бы он был наполовину японцем, то вообще одно лицо. Но ты себя-то видела? В мешках под глазами можно контрабанду перевозить.
– Кстати о контрабанде: вечером жду тебя у себя на этаже, мы устраиваем вечеринку: за всю эту хрень надо выпить, – воодушевлённо заявила она, плюхаясь на кушетку.
– Чего выпить? Водички из-под крана? – усмехнулся я, записывая её данные и свои наблюдения в анкету. Пока никаких отклонений в поведении я не заметил, разве что нервное возбуждение. Но было бы куда более странно, если бы оно отсутствовало.
– Контрабанда, я же говорю, – Наоми заговорщицки понизила голос, – за офисным планктоном из купола следят не так тщательно, а они и рады перепродать алкашку вниз. А мы рады купить, пусть и втридорога. К тому же у нас тут полно медиков, у которых всегда найдётся спирт, да и химики-синтетики и биологи с их экспериментальными делянками могут кое-чем порадовать. Не сякэ, конечно, но насвинячиться можно.
– Жу-уть, куда я попал!.. – я невольно рассмеялся. – Жалобы-то есть?
– У меня стрессоустойчивость, как у чёртова булыжника, – отмахнулась Наоми, – дружок сверху тоже пока не стучался с грёзами в личку.
– Тогда давай выкладывай всё, что произошло, пока не пришёл следующий. Но учти, тебе придётся постараться, чтобы меня удивить.
Я кратко пересказал Наоми всё, что успел услышать от сотрудников с фамилией на букву «А» и первых «бэшек». Как же я всё-таки рад, что ещё на вступительных испытаниях познакомился с такой «зажигалкой»! Рядом с ней моя тревога почти рассеялась. Наоми – сильный человек, почти как мой отец, и я всегда мечтал стать таким же. Чтобы успокаивать и воодушевлять одним своим присутствием.
– Это просто миф какой-то… – начала Наоми рассказ об освобождении восходников, – дело было в твоей родной Англии: все паникуют, а эти ребята, сектанты, сидят по камерам и в ус не дуют. Забавный факт, точнее, слух: их духовный лидер в какой-то момент исчез из тюрьмы. Не сбежал, а именно испарился, прямо из наглухо запертой одиночки. А через несколько часов, когда всю тюрьму на уши поставили, объявился как ни в чём не бывало. Даже если это правда, по официальным каналам не расскажут, никто же не любит признаваться, когда лажает. И ещё немного о том, что я узнала через десятые руки: почти сразу, как Шпилляйтер обратился к тамошним спецслужбам со своим предложением, ему решительно отказали. И тут как раз мир накрыла тьма. Ну, про тьму, думаю, тебе все уши прожужжали. Тюремщики все, ясное дело, пересрались, наплевали на начальника тюрьмы и решили восходников всё-таки выпустить. Те немножко почесали языками: втирали им свой фанатичный бред, разумеется, а потом вышли. Как только последний покинул здание тюрьмы, тьма в ту же секунду исчезла. Во всём мире разом, прикинь? Восходники тоже будто испарились. Так вот. Будет, что внукам порассказать.
– Приёмным, – машинально ответил я, – и как тебе только в голову пришла эта идея с казнями?
– Мама с папой в детстве заставили библию чуть ли не наизусть выучить. Думают, Восход пришёл из-за всеобщего разврата и всего такого. Не то посланником божьим его считают, не то – сатаной. Дикие люди, в общем. А я вот решила пойти в Айсберг и реально людям помочь, работать, а не молиться. Как думаешь, это правильно?
Я кивнул. Боялся, что последует вопрос, зачем я сам полез в Айсберг. Я не был готов к этой дискуссии. Может, вечерком, за бутылкой контрабандного шампанского или экспериментального биохимического самогона…
– А, вот ещё что хотел спросить, – спохватился я, – пациенты ко мне приходят по умолчанию по алфавиту, это стандартная процедура после скачков активности Восхода. Но я могу менять порядок на своё усмотрение. Вот я и хотел Эмму Лебен вызвать пораньше, её же выдернули наверх, в эту дурацкую вылазку… А я как раз говорил с ней до этого. Заметил, что нервы у Эммы не выдерживают. А теперь… Не могу найти её в списках.
Лицо Наоми так резко помрачнело, будто на него набросили траурную вуаль.
– Наоми? С Лебен что-то случилось?! Она под грёзой? Нервный срыв?
– Эмма… Исчезла, – наконец проговорила доктор Бёрнитолл, с трудом выталкивая слова.
– В каком смысле? Они же отошли от купола на пару шагов!
– Да. И все держались за руки. И были связаны страховочными тросами. Следов кругом не было, – Наоми отвела взгляд, – слева её держала женщина из службы безопасности, а справа – химик. Когда… Включился свет… Трос был натянут между их костюмами, и за руки они тоже держали друг друга.
Я помолчал. Потом сказал с надеждой, по-детски как-то: