Оценить:
 Рейтинг: 0

Избранные проекты мира: строительство руин. Руководство для чайников. Книга 3

Год написания книги
2024
Теги
<< 1 2 3 4 5 6 ... 9 >>
На страницу:
2 из 9
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

Его диалог-интервью с новым кандидатом на место дальнобоя представлял собой уникальное событие и имел следующий вид. Озвучивалась совершенно непомерная норма выработки, призванная во всех отношениях сделать приятное как показателям производительности, так и чашечке с ее обладателем, исчисляемая в километрах пробега на день, – и в самом конце фразы шло дополнение: ХОТЯ БЫ… Вот это «хотя бы» являлось ключевым. Оно было призвано показать, что абитуриенту идут навстречу. На него возлагают надежды. На него смотрят и от него ждут.

Абитуриент, со своей стороны, уже не видел возможности противопоставить такому отношению свинство. Он призван был унести с собой миссию, и он ее увозил. Грамотный подход реально отразился на сухих данных показателей. Расходный материал в самом деле поднял производительность на новый уровень отношений, этот материал ставил рекорды недосыпания и пробега за день, он становился детонатором социалистического соревнования в коллективе, и коллектив получил нужный отклик. Теперь соревновались все. Рекорды недосыпания и пробега стали частью производственного процесса, о них говорили, их заносили в личное дело достижений, на них равнялись, новатор с чашечкой в руке был не только замечен: выполнение и перевыполнение плана сейчас ставилось в пример как отношение к делу, подлежащее подражанию. Руководство вздохнуло полной грудью. Фуры в кюветах чужого непонятного мира, сгоравшие вместе с водителями, удивительным образом имели место главным образом лишь на стадии становления процесса, их показатель уменьшался с ростом профессионализма расходного материала. Однако новатор с чашечкой не был намерен останавливаться на достигнутом. Руководство было полностью «за».

Какое отношение логист мог иметь к подбору персонала, оставалось загадкой лишь поначалу. Он говорил так уверенно, убедительно и громко, что слышно больше не было никого. В управлении не то чтобы терялись, но когда говорят так много и так громко, все были поставлены перед необходимостью слушать. Словом, эпический бардак на Периферии непознанных территорий мог послужить сюжетом целой трилогии.

Самым удивительным было то, что новый подход к делу в самом деле работал. Обугленные остовы изъеденных дождями фур, валявшиеся по обочинам мира Властелина Колец, стали настолько обычным элементом пейзажа, что на них даже не задерживали взгляд. Все торопились.

Встретив теплую поддержку со стороны руководства, логист всего себя посвятил работе над сочинением под названием «Как организовать социалистическое соревнование», и это логично проистекало из условий новых отношений.

Ради справедливости следовало отметить, что этот сюжет в самом деле работал – но только в отношении рабочего скота. Понятно, что научного работника на это «хотя бы» купить было сложно, поэтому от них, влекомых в новый мир Непознанным, привыкших полагаться на собственные познания, ничего не принимающих на веру и имевших более достоверные данные о физиологии пределов свох организмов, избавлялись при первой возможности. Однако все было не так просто. У контор в сфере дальних перевозок попросту не было выбора, особенно, на заре становления отношений. Предсказать, что с этим «Властелином Колец» будет завтра, не брался никто, поэтому Хиератта широко и бесстыдно улыбался, глядя в лицо миру новых начинаний. Ему было весело. Ему было так хорошо, что, когда он закрывал за собой двери офиса, складываясь пополам и с трудом находя выход, у него за спиной стояла мертвая тишина. Он не играл. Он в самом деле знал, что имел власть над всеми ними. Они были собственностью дальнобоя и все они, целиком и каждый в отдельности, зависел только от него и от того, как долго он будет оставаться в живых. По крайней мере, сейчас. Что будет потом, он думать устал. Это была единственная работа, целиком состоящая из неспешных пикников на природе. Ему она подходила полностью.

То, что она убивала, тоже выяснилось достаточно рано.

Разборки и выяснения отношений на темных дорогах «Властелина Колец» стали настолько обыденным явлением, что водитель вездехода, не державший у себя под сиденьем многозарядный обрез, был скорее исключением. Однако инструмент был хорош в условиях замкнутых помещений и почти непригоден на трассе в горах. Поскольку огнестрельное оружие официально находилось под запретом, такой водитель мог уехать не дальше ближайшего блокпоста.

Между тем логист со своей новой философией отчетности был готов стать новой головной болью на большой дороге чужого страшного мира.

Засучив рукава, новатор взялся за коренной пересмотр прежних принципов логистики в переложении к экстремальным условиям, явно планируя в недалеком будущем занять другое место. Для него понятие «завтра» не только существовало: оно имело вполне реальное выражение в реальном валютном эквиваленте.

Философия новатора готовилась иметь решительное продолжение, новые отношения становились нормой. Трудно сказать, чем бы закончилась история его новаторских идей где-то в условиях, более близких его мировоззренческим устремлениям, скажем, где-нибудь в рамках его великой нации, освободителя от тирании и международного терроризма, однако здесь его народный эпос закончился, не успев начаться.

Конечно, нового в этой философии было не больше, чем в идее горячего кофе, пока колесо со зверьком внутри вертится, извлекая на свет деньги. Логист попросту притащил эту философию из того мира, откуда пришел. Никакого жесткого регламента периодов работы и отдыха дальнобоя его философия не знала. Прибор, установленный в кабине каждого дальнобойного агрегата, призванный следить за тем, чтобы водитель не разбился, уйдя в кювет от недосыпания, давно стал имитацией, открыто пародирующей Свободный Мир и его ценности человеческой жизни, и об этом знали все, включая сотрудников дорожной инспекции. В конце концов прибор стал анахронизмом, и от него избавились. Логист не изобретал ничего. Даже горячий кофе.

Единственное, чего не учел новатор, что этот мир был другим.

Контингент перевозчиков, уходивших к страшным чужим горизонтам, мало походил на заплывший жиром необразованный рабочий скот с плохими зубами и больным сердцем, с которым тот привык иметь дело. Народ здесь обитал грубый, жесткий, имевший точное представление о предмете, о котором он даже не слышал, почти все с университетским дипломом и ученой степенью, были даже доктора наук; терра инкогнита тянула их всех сюда магнитом. Когда выяснилось, что ввиду невнятных политических конъюнктур снаряжение официальных экспедиций будет оставаться под вопросом непонятно как долго, самые расторопные быстро сообразили, с кем научным интересам по пути. Этот народ выживал каждый день и каждый день не знал, увидит ли солнце нового дня, ему не было никакого дела до временных нормативов кого-то, кто все это время сидел под кондиционером в мягком кресле с чашечкой горячего кофе.

Вот этой пресловутой горячей чашечке в истории грузоперевозок было предписано стать иконической. Именно ей отводилось место ключевой фигуры и предстояло сыграть центральную роль на пути эволюции новой инфраструктуры. Независимый, тертый всеми ветрами народ, который зарабатывал новатору деньги, не зная, есть ли у них завтра, мыслил другими категориями. Самым замечательным во всей этой истории было то, что эта чашечка с кофе встала поперек дороги лишь одному Хиератте. Она не покидала его головы с момента, как он ее увидел. Он принял ее близко к сердцу. Он лично проследил, чтобы она осталась не расплесканной, пока логиста несли к горизонтам новых отношений.

Сподвижники, сидевшие у педалей этих монстров дальних грузоперевозок, без подсказок разглядели, что их ждет в мире новых свершений, их даже не пришлось уговаривать. Поначалу возобладало мнение, что логиста будет дешевле застрелить. Но Хиератта эти разговоры решительно пресек. Он говорил о гуманизме, он говорил о природе отношений разума, об эволюции мысли и других непонятных вещах, в конце концов он так всем надоел, что все согласились, что чашечку трогать нельзя. Его слушали, зная, что теперь он не остановится. За ним уже закрепилась репутация упрямца, и все знали, что он не успокоится, пока не поставит последнюю точку. Он ставил ее так обстоятельно, что все поняли, что это надолго. Чашечка стояла у него на дороге. И не было сил, которые заставили бы его о ней забыть.

Мероприятие грозило перерасти в создание политической партии с меморандумом противостояния миров, но обошлось без эксцессов. Хиератта, обычно все делавший сам, прибег к помощи пары посредников лишь потому, что те смотрели на ситуацию точно теми же глазами, что и он. Когда логисту засовывали в рот носок, сподвижники еще не знали, что будут делать с ним дальше, и с носком, и со всем остальным. Эти люди в самом деле жили одним днем.

Его выкрали прямо из офиса, выковыряв из того самого теплого кресла, связав и засунув в рот то, что было под рукой, даже не расплескав ему кофе – хватило всего пары грамотных хорошо поставленных ударов, – и в таком виде, прикованным к сиденью, держали у себя в кабине, как любимую наложницу, пока возили по достопримечательностям, давая возможность непосредственно на месте ознакомиться с сутью предмета, следя за его гигиеной, как за своей, регулярно купая в ледяной воде горных рек и заставляя этой же водой чистить зубы.

Однако программа осмотра достопримечательностей пропаливалась. После того, как он отказался мыть себе задницу снегом, заявив, что лучше умрет и будет ходить в таком виде, ему были готовы пойти навстречу, потому что возить его в таком виде не собирался никто. В конце концов его не то потеряли, не то съели, так или иначе больше его никто не видел.

Как должны выглядеть правила движения в реальной жизни на жутких дорогах Спорных Территорий – об этом до сих пор шли оживленные теоретические дискуссии за стойками придорожных таверн. Тут уж как повезет. Каждый на этот счет хранил свое личное мнение, и чтобы благополучно пережить следующий день, приходилось призывать в помощники удачу. Надежды на здравый смысл не оправдались.

2

Ничто не предвещало улучшения погоды.

Когда оно случилось, это едва не застало врасплох.

Над ветровым стеклом вездехода, и наперерез ходу движения, широко расправив мощное оперение, снова летел хищник с крыльями. Здесь это считалось недобрым знаком, Хиератта даже не помнил, каким. Они никогда не пролетали просто так, они вечно что-то предвещали, и то, что они предвещали, редко сулило хорошее настроение.

То, что делалось на безлюдных дорогах Спорных Территорий, давно служило застольной темой питейных заведений. Банды охотились не только за топливом и грузом, специально подобранный контингент головорезов мог отобрать сам грузовик и все, что водитель имел при себе, включая теплую одежду. Жизнь отбирали тоже, правда, редко, считалось, что ни в том мире, ни в этом не существовало такого груза, который бы стоил столкновения. Правда, были исключения. Ходили сплетни, что часть заказов на подобного рода операции составляли сами владельцы транспортных компаний, едва сводившие концы с концами, чтобы расплатиться с властями и Центром. Ночевать в одиночку в лесах, как это делал Хиератта, решались немногие, но даже на импровизированных стоянках, где исполинские трейлеры и рогатые платформы жались друг другу, как озябшие мамонты, спали, на ночь крепко стягивая в кабинах ремнями ручки противоположных дверей, чтобы их нельзя было открыть снаружи. Сливать топливо на таких стоянках никто не решался.

Контрабанда каких-то местных реликвий, которые время от времени катал Хиератта по темным дорогам Дикого Мира, составляли лишь скромную каплю того ажиотажа, который налаженным потоком уходил далеко за пределы земель «эльфов», как называли местное коренное население, едва видимое при свете луны и практически не видимое при свете дня. Сам Хиератта воспринимал такой дополнительный кусок хлеба как скромное вознаграждение за весь риск, с которым приходилось жить в этом самом странном из миров. Он давно перестал рефлексировать на тему, какими человеческими качествами должны обладать люди, обирающие мир, стоящий по последней грани. Как говорили, всего один нож из эльфийской стали с надписью на рунах во Внеземелье мог обеспечить безбедное существование до конца жизни. Одна книга на языке эльфов была способна вызвать смертельную вражду между частными коллекциями и библиотеками миров. Эльфийская сталь, обладая свойством светиться в темноте, могла даже на какое-то время передавать то же свойство другим металлам, но не всем. Она словно заряжала своим светом то, что им не обладало. Специалисты уверяли, что это не опасно. Было так прикольно, что первым делом рядом с эльфийскими ножами торопились класть другие, чтобы только посмотреть, как это работает. Это, действительно, работало, правда недолго. Поэтому, имея дело с посредниками, всегда существовал риск нарваться на подделку. Такие вещи обычно выдавала их многословная роскошь; эльфийские вещи всегда хранили функциональность: простота повторяла путь эльфийского воина. Очень часто они не содержали даже рун. Целые тома энциклопедий были посвящены тому, как отличить один предмет от другого и не попасться на дорогую подделку. Так специалист-практик по эльфийской культуре оказался чрезвычайно востребован во всех ойкуменах деловых отношений. Но почти вымерший чуждый мир хранил больше тайн, чем готов был раскрыть.

При этом вопрос как можно быть специалистом по тому, о чем не имеешь представления, как будто смущал немногих. Истерия первооткрываний и энтузиазм в столкновении с новым решительной рукой отстраняли здравый смысл, оставляя его на потом. Когорты институтов льстили себе тем, что знали о предмете больше всех, они красиво стояли на фоне заката чуждой культуры, однако то, что они знали, зачастую оказывалось на деле еще одним ожиданием человека там, где ждать было нечего. Выглядело так, словно непонятная культура, умирая, оставляла для чужих глаз ровно столько, сколько считала нужным. И тех, кто действительно что-то понимал, это ставило на грань отчаянья. Человеческим поведением играли.

Именно тогда впервые прозвучал тот странный и неприятный оборот: «Коробка Скиннера». Казалось бы, время остановиться, сделать паузу и бросить взгляд по сторонам. Но человека уже несло.

Вообще, философский аспект проблемы не относился к категории практических приложений казуса, и кое-кто просто умывал руки. Я не позволял себе снисходительно улыбаться про себя лишь по одной причине: это могло плохо кончиться. Всем казалось, главное – чтоб было на что опереться. Это бодрое восприятие сюрреалистичной инопланетной реальности не диктовалось оптимизмом: на него не оставалось времени. Торопились все. Однако длилось оно так долго, что оптимизм стал практически признаком хорошего тона. Между тем отклонения от «нормы» тоже существовали, и их слышали даже за руинами неясных представлений. Поскольку опираться по большей части предлагалось на иллюзии, то и результаты на выходе могли быть совсем не те, к которым были готовы. Вот тогда впервые кто-то произнес другую, трезвую, крайне уместную фразу, способную остановить даже пахицефалозаврида: «Удивительно, что мы вообще понимаем друг друга». Это в самом деле было удивительным, тем более, что, как бесстыдно констатировали факты, заслуги человека в том не было никакой.

То есть выходило, что тот воображаемый диалог, который, как предполагалось, должен был идти на равных, на деле велся исключительно в силу неких смутных мотивов иной стороны и только на ее языке. Конечно, кое-кому это здорово не понравилось. Наиболее предусмотрительные старались соблюдать предельную осторожность, и для этого были основания.

Ходили слухи о неких тайных массовых захоронениях, которые оккупационные части Животновода оставляли с тем, чтобы скрыть реальное число потерь. Потери были жуткими – они были такими, что трупами забивали колодцы и шахты, отвесными туннелями уходившие на самое дно преисподней, и потом бульдозерами устраивали там места озеленений и запруды. Реальных фактов ни у кого не было, но все знали одну вещь: Животновод шел к цели любой ценой. Еще говорили о стенах и городах, которые будто бы вырастали сами собой. Стены пропадали, оставляя после себя кости людей, а мертвые пустые города шагали, неслышно подбираясь к жилым поселениям. В это тоже верили, тем более, что заросших лесами пустых поселений теперь было много и никто не мог сказать, что те делали, оставшись без присмотра. Однако конторы старателей это не останавливало.

И после официального завершения военных действий ставки не только не упали, как можно было ожидать. Напротив, они шли вверх все время, желающих получить в собственность хоть что-то, хоть какой-то осколок иного мира, неважно, какой, оказалось столько, что полулегальные и откровенно уголовные лавки грузоперевозок не справлялись. Продавали даже кирпичи, будто бы подпиравшие сторожевые башни Главных Стен. Хиератта не поверил, пока не увидел сам. Толпы желающих сдерживали только военизированные части на границах Периферии. И пока международное сообщество озадаченно решало, какие из нормативных актов в создавшихся условиях выглядели бы разумнее всего, самые предприимчивые рисковали последним, чтобы найти себя в новом деле. Понятно, что при такой конъюнктуре зашевелились даже те, кто путал Морию с Мордором. Конечно, подделки случались тоже, но на них покупались разве только самые бестолковые из перекупщиков, к тому же, возить мусор на дальние расстояния было приключением слишком дорогим. Спрос оправдывал все.

Мир рушился. Он не стоял на месте. Он спешил, работал и зарабатывал. На неизведанных трассах дальнобоя больше не работали профессора и больше не работали сотрудники научных центров, не уходили к горизонтам непознанного лингвисты и не исчезали в лесах естествоиспытатели. Мордор все также наводняли специалисты по культуре, о которой не имели представления, и все также были прибыльными грузы, которые вывозились за пределы мира, упорно называемого «Властелином Колец». Но мир, еще вчера сводивший с ума обещанием непознанного, оказался непознаваемым в принципе. Он смеялся, как призрак покойника, привыкший всегда смеяться последним.

И самые умные это поняли.

Черный Лес, как называли эту часть предгорий Дикого Мира, назывался так из-за его подземных вод. В силу какой-то аномалии, выбираясь наружу, они настолько поглощали свет, что ничего не отражали. О них ходили нехорошие слухи, но на поверку ни один из них не имел ничего общего с реальностью. Лежавшие много дальше Дырявые Горы целиком стояли на такой паутине подземных каналов. Вот туда не решался спускаться никто.

Планируя ночлег, Хиератта выбрал расщелину с какой-то мелкой нудной запрудой на дне, из которой торчали шапки кустов. Ручей лениво двигался, шевеля космами на дне и расходясь кругами на поверхности. Хиератте так понравился этот живописный натюрморт, что он решил вообще застрять здесь до следующего полнолуния.

Купание в горной реке предполагало, что прежде чем перейти к собственно погружению в быстрые и непредсказуемые стремнины, следовало найти, за что-то зацепиться. Потом следовало убедиться, что то, за что ты держишься, действительно надежно сидит в грунте и тебя не смоет вместе с ним и со всем остальным. Хиератта так устал от всего этого, что подвернувшаяся милая картинка со скромным притихшим ручьем и маленькой запрудой оказалась весьма кстати.

Заросший елками отвесный берег по другую сторону расщелины выглядел неприступным, обрывистый берег по эту сторону кончался сочной полянкой, как раз пригодной, чтобы без труда развернуть технику. В глухом лесу кто-то далеко ухал, рядом с деловым видом натужно жужжали шмели и пчелы, перемещаясь с одного цветка на другой, словно дело не шло к глубокому вечеру. На поверхности воды временами что-то плескалось. Первобытный нетронутый мир не изменился. Он не притих, напряженно выжидая, не подсовывал ловушки вроде спрятанных в траве топей и деревьев, и это было необычно. Конечно, Хиератта слышал это поверье насчет местных тихих прудов, в которых водится бог знает что и что в воде нельзя плескать руки, чтобы не разбудить неприятности. Неприятностей хватало всем, поэтому поверье соблюдали да же, кто не верил ни во что. Грамотные люди в качестве возможных объяснений добавляли сюда логически обоснованные, подкрепленные последними данными науки дополнения насчет какого-то газа с метаном и другим вздором, делая фольклор лишенным перца, многие придерживались того же мнения, что есть вещи, от которых умников следует держать как можно дальше. Встав на краю обрыва и сделав глубокий вдох, Хиератта закрыл глаза и привычно провалился в темную яму медитации. В нескольких метрах под ним вода выглядела черным зеркалом, в котором отражалось небо. Перед глазами еще стояло это темное зеркало, потом его стало много. Так много, что он открыла глаза, чтобы не уснуть. Прямо над головой висело какое-то невзрачное созвездие, расположение звезд обещало горячий день. Ничего себе, подумал он, и сделал глубокий вдох, окончательно покидая состояние транса. Вот за что он любил лес и всё, что с ним связано. Выглядело так, словно кто-то вычеркнул из дня вечер. Дальше по программе предполагалась продолжительная разминка основных групп мышц с растяжкой и стоянием на руках, после чего ждала самая приятная часть.

Смыв настоянный пот водой из ручья, он посвятил себя приготовлению праздничного стола. Это был ритуал, несущий особое послание уходящему дню. Он не знал, в чем состояло это послание, но им обоим было хорошо.

Закончив ужин и вымыв посуду, Хиератта захватил из кабины полотенце и снова спустился к воде.

Он смотрел на поверхность пруда, где расходились круги и лежали обрывки тумана, и думал, чем достать рыбу, не прибегая к монотонному сидению с традиционной удочкой и комарами. Предупреждение соблюдать при чистке зубов осторожность добавляло местному фольклору элемент урбанизма: воду лучше было не беспокоить, как говорили, плескание зубной щеткой могло иметь жуткие последствия. В чем могла состоять жуткость таких последствий, мнения расходились. Как всегда, истории под ночной костер сводились к покойникам.

Закончив процесс грамотной, по науке, чистки зубов с использованием как вертикальных движений с внешней и внутренней части поверхности зубов, так и продольных операций, а также собственно граней, подверженных наибольшей нагрузке, он тщательно, в несколько приемов прополоскал рот и ополоснул руки. Он бы уделил внимание и зубной нити тоже, однако не сегодня, было уже слишком поздно. Наверное, в пределах всего мира Властелина Колец и еще дальше он был единственный, кто пользовался зубной нитью и пластинками, подаренными дантистом.

Поплескав в воде щеткой, он какое-то время смотрел на поверхность воды, на которой отражались крупные звезды, ожидая, не появится ли что-нибудь, но ничего не появлялось. Потом ополоснул руки и, отряхивая капли, поднялся. Засунув в рот конец зубной щетки, он постоял, задрав подбородок и подробно изучая звезды над головой, медленно вытирая ладони переброшенным через плечо полотенцем. Затем пошел выбираться наверх, ища в темноте, куда ставить ногу и все равно путаясь в траве. Было так темно, что он с трудом находил дорогу, оскальзываясь, чертыхаясь и не в силах оторвать глаз от вида звездного неба. Он никак не мог угадать расположение созвездий. Впереди ждал долгий крепкий сон, который бывает только на природе.

Звезды со скукой мерцали, предвещая близкое утро. Хиератта подумал, что если здесь заблудиться, то этот вид над головой ничем не поможет. Он реально не видел в них что-то, что бы напоминало путь домой. Кусок старой вытертой на углах карты в этих предгорьях лучше было не терять.

Обойдя технику, он собрался подняться в кабину, но не закончил движение.

В паре десятков шагов за дальним концом полуприцепа, едва различимый в почти абсолютной темноте, кто-то сидел. Он мог бы поклясться, что больше всего очертания профиля напоминали не то вырванное из земли что-то, сидящее на корточках, не то крепко задумавшуюся бабку. Свесив с колен чудовищные несоизмеримо длинные конечности, сидевшая фигура словно не могла оторвать взор от того, что находилось в непосредственной близости прямо под ней, погрузившись в мысли. На деле видно там не было ничего. Хиератта и раньше удивлялся, насколько сила воображения могла дорисовывать детали, когда не могло опереться на факты. Выглядело так, словно сидевший отрешенно пялился во что-то, видимое лишь ему. Только почему-то объектом своего отстраненного внимания выбрав дальний мост прицепа. Воображение уверенной рукой мастера принялось дорисовывать все новые и новые подробности, не на шутку расходясь и теряя чувство меры. Оно и раньше умело создавать проблемы, но сейчас от его игр делалось не по себе. По спине от затылка до поясницы против воли полз холодный озноб.

Взяв себя в руки, Хиератта сделал несколько шагов в сторону обрыва, и рельеф очертаний тут же распался на пятна травы и края обрыва.

Над ухом с неторопливым нудным зудением прошел комар. Это зудение обещало на завтра тепло и солнце. В остальном в лесу было тихо. Покачав головой, Хиератта открыл дверцу, забрался в теплое уютное нутро кабины и изнутри запер обе двери.

3

Заглушив двигатель, переведя рычаг передач в положение первой скорости, вынув ключи из замка зажигания и забрав рюкзак, Хиератта выбрался из кабины и спустился на замерзший грунт. Над черным лесом висела синяя луна. Она почти не отличалась от той, что он видел над другим горизонтом и совсем другим лесом. Дальше лежал Дикий Мир. Горизонт уходил резко на подъем, туда, где начинались настоящие горы и куда предстояло добраться еще засветло. Но Хиератта решил эту ночь провести под крышей. Груз никуда не уйдет. Он всегда делал так на особо сложных участках перехода. Хороший отдых сам по себе давал преимущество перед обстоятельствами, которые смущали других. Весь карго состоял из бревен, здесь их обычно не крали, и Хиератта остановился у стабулария, чтобы размять ноги и неимоверно затекшую задницу. Было самое начало полуночи.
<< 1 2 3 4 5 6 ... 9 >>
На страницу:
2 из 9