– Милый божик, Холерища, помилуй меня с мамочкой, а папу не надо.
Маленький человек, истово крестясь, опускается на колени. Кроткая Богородица растерянно выглядывает из золоченого кивота.
Тс-с-с! – в столовой отодвигают стул, – белокурый язычник поспешно задувает синие свечи и прячет коробку с возвышающимся на ней идолом под кровать.
– Витя!
– Я здесь, мамочка, кубики собираю…
Из соседнего монастыря плывут заунывные звоны.
– Готовься ко всенощной.
Мать велит вымыться и переодеть штаны и курточку – Бог любит чистое; но из мраморного умывальника в спальне бьет холодная струйка воды, руки коченеют, и маленький человек досадует, что нельзя молиться ни с грязными руками, ни в заплатанных штанишках.
Синяя Борода тоже наряжается в мундир с длинными фалдами и с высоким воротником. В петличке трехцветная ленточка от медали. Он тоже пойдет… Маленький человек не согласен.
Капризничает:
– Не хочется…
– Витя! – ужасается мать, – ведь к Боженьке… И как тебе только не стыдно? Будь умником.
Ласка действует:
– Пойду, милая.
Василидушка опоясывает синенький тулупчик красным кушаком, а отец, с кислым видом, подает матери ротонду на славном меху серого кенгуру.
Хлопают двери, Василиде наказ:
– К приходу самовар.
Выходят на крыльцо, за чугунную ограду, на поле, в многозвездный вечер.
Блестит луна, заливая снежное поле синеватым светом, печально завывают медные колокола.
– А зачем звезды на небе?
– Чтобы добрым жилось весело.
– Ага! – решает мальчик, – то не для меня, да и не для папочки.
– А зачем они наверх повешены?
Мать отвечает:
– Взошла звезда – человек рождается, скатилась – и нет его.
– Ну?
– Да, и нет его.
– А моя тоже поблескивает?
– Поблескивает.
– Маленькая?
– Как знать…
Но маленький человек отчаивается: «крошка она, да и темная».
– А собачьи звезды есть?
Мать смеется:
– Вот глупенький!
Маленький человек задумчиво смотрит на небо и молчит, машинально ступая за Синей Бородой, идущим впереди. И странное чувство его охватывает: что-то легкое, легкое выпорхнуло из груди, поднялось над белым полем, над монастырскою оградой и, как пушок одуванчика, весело и плавно полетело в надзвездные высоты. А оно – тело белое и слабое – осталось молчаливо шагать по скрипучему снегу.
И вот – уже не один, а суть два: идущий в синем тулупчике и легкий, радостный, бестрепетно возлетевший и засиявший, как звезда…
Когда же небесная свеча догорела, когда спустилась пушинкой одуванчика к тоскующему телу, душа назрела, как почка весеннего дерева, и распустилась в белый цветок:
– Мамочка, милая, Она всех помилует…
Недоумение:
– Кто она?
– …Боженька.
– Боженька Он, а не Она, – назидательно и отрывисто кидает отец, не оборачивая головы; – грешников покарает по их прегрешениям, а праведных поставит на Страшном Суде одесную Себя.
– Дурак папка! – мысленно бранится маленький человек: – я с мамочкой говорю, а он нос сует… Злюка!
Подходят к монастырю.
Ворота открыты настежь, арки угрюмы и тяжелы.
В церкви, на клиросе, монахи протяжно и гнусаво вытягивают непонятные песни; сперва мальчик пробует прислушаться к ним, но затем находит более интересным прислониться к приземистой колонне, креститься, когда все крестятся, и падать на колени, когда падают окружающие. Но скоро и это надоедает; он начинает усердно зевать, от скуки осматривая богомольцев и бородачей, одетых в подрясники, которые делают их похожими на женщин.
Восковые свечи мирно горят, лампады теплятся, а парчовый поп помахивает кадилом: «звяк-звяк! звяк-звяк!».
Скучно.
Когда же священник приступает к чтению евангелия, ноги маленького человека деревенеют, – смертельно хочется заснуть.