Глеб, оставшись один в зале, посмотрел по сторонам и, остановив взгляд на чемоданчике Мориса, немедленно затолкал его под диван, затем спешно сел на старое место.
На этот раз она принесла отварную картошку с мясом, облитую жареным золотистым луком, от которой шёл горячий пар, а так – же две маленьких рюмки.
– Напрасно вы столько закуски наставили, – приятным баритоном сказал Глеб, – неловко как – то. Да к тому – же утро ещё, вроде не совсем привычно чревоугодничать.
– Прекратите Глеб, – присела она напротив его в такое – же кожаное кресло, на котором сидел он. – Желудок время не разумеет и к тому – же вы дорогой гость в нашем доме! Мне весьма приятно было слышать от сына, что фронтовики не забыли про папу и дали вам такое трудное задание, разыскивать убийц. Вы, наверное, в военное время тоже, как и папа служили в особом отделе?
Она вновь омыла его своим ласковым взглядом и начала разрезать лимон. Затем стала разливать коньяк по рюмкам, одновременно оглаживая гостя своими красивыми глазами. Глеб не смотрел на неё, но взгляд её на себе ощущал. Он сидел перед ней, склонив голову в пол, не зная, как правильно ответить на её вопрос. Сказать правду или соврать? И всё – таки он решил, что правда в данный момент некстати будет:
– Мне подполковнику и после войны долго пришлось работать в этом ведомстве, – солгал он, – партия направила работать в систему Гулага, – перевоспитывать преступников. Вот там я ногу и потерял в пятьдесят девятом году. Машина у меня сломалась за пять километров от лагеря и я, бросив её, пошёл пешком, а тут метель взыгралась. Ни зги видать не было. Проплутал я тогда до утра, но лагерь нашёл, только одна нога была отморожена. Врачи приговор вынесли сразу, либо жить без ноги, либо укладываться на вечный покой с двумя ногами. Вот так я стал инвалидом.
– Жуткая история, – сказала Наталья, – но так приятно вас слушать, вы не говорите, а будто вливаете в меня живительный эликсир. У вас пречудеснейший голос! – слушать вас одно удовольствие! Такого приятного собеседника у меня давно не было.
Она вновь Глеба вогнала в краску:
– Вы меня не слишком захвалили? – не переставая смущаться, спросил Глеб.
Она, словно не слыша гостя, продолжала говорить о своём:
– Правда, правда, заходите к нам, когда время свободное появиться? – повторила она своё приглашение ещё раз. – Мне так приятно, что мой сын проникся к вам доверием.
– Увы, – произнёс Глеб, – я бы с большим удовольствием посещал этот дом, где живёт красивая и гостеприимная хозяйка, но чтобы чаще бывать у вас, мне для этого необходим свой личный самолёт.
– Вы разве не из Риги? – удивлённо спросила она.
– Я оттуда, где вы прожили в годы войны, и приехал сюда с нелегальной, но важной миссией, – выйти на след убийц и сообщить органам о своей работе. А сегодня вечером я, очевидно, покину Ригу. Билет я уже заказал.
Наталья сразу сделала разочарованное лицо и хотела, что – то сказать, но в это в это время в зал заглянул Морис. Он был уже в верхней одежде:
– Мама я ушёл в кино, – сказал он, – приду не скоро, фильм двухсерийный.
– Хорошо сынок, только не задерживайся, будем с тобой провожать дядю Глеба на вокзал.
– Куда? – посмотрел он на Глеба.
– Пока до Москвы, – ответил Глеб, – а оттуда в Горький домой. Я там живу со старшей сестрой и двумя племянниками, а так – же их жёнами.
– Тогда я не прощаюсь, а Пифагора вам мама вручит, – бросил Морис и закрыл за собой дверь.
– У вас, что Глеб своей семьи нет? – спросила она, когда они остались опять одни.
– И не было никогда, – ответил он, – война и сразу направление на работу, где кроме белых медведиц из женского пола рядом никого не было, а ещё меня окружали полярные волки. Да и кому я сейчас нужен такой ущербный, без одной ноги, – без тени сокрушения произнёс Глеб.
– Отсутствие ноги не говорит о вашей ущербности, – сказала она, – у вас очень мужественное лицо и волшебный голос и вы прекратите создавать комплекс неполноценности из – за ноги? Всегда говорите сами себе, что вы интересный мужчина, – поверьте, в себя и заставьте влюбить в себя не одну женщину! Кто будет плакать от любви к вам, – это и будет вашей судьбой! Не задумываясь, ведите её в загс. У вас обязательно получится. Поверьте мне?!
– Вы плакали, когда выходили замуж? – спросил он у неё неожиданно.
– Были бы слёзы, поплакала, – я даже на похоронах мужа слезы не уронила. Не из-за того, что я бесчувственная кукла, а просто в войну почти девчонкой работала в военном госпитале и насмотрелась там всякого. Выплакалась там так, что на последующую жизнь слёз не оставила. И когда убили родителей, я тоже не плакала, а выла, как волчица от ужаса, что земля носит таких омерзительных тварей. Конечно, внутри слёзы текли и обильно, но я мирилась с горем и не сходила с ума. Мне парня надо поднимать на ноги. У меня ведь из родни здесь нет никого. Все в Горьком и Подольске. Иногда такое гадкое чувство появляется, будто я навеки породнилась с бедой. И самое плохое, что может быть в жизни это одиночество. Жить и не обнять любимого человека перед сном, – это не жизнь, а скучный численник скорой смерти. Этого природа не терпит! Человек не может сосуществовать без любви, я в этом твёрдо уверена! И я никому не позволю, доказывать мне обратную сущность, – так – как являюсь сама жертвой этой формулы.
– Так вы не латышка? – ушёл от темы Глеб.
– Ну, что вы, – улыбнулась она. – Я русская, у меня латышка была только мама, – она показала на портрет. – Эта мама меня не рожала, но воспитывала с четырёх лет. Я её любила и всегда называла мамой. А моя родная мама умерла от холеры и никогда не жила в Латвии. Она была врачом и, спасая людей от этой смертельной эпидемии в Караганде, сама заразилась и умерла. Я её смутно помню. Тоже хотела по её стопам идти, – думала, выучусь на врача, но папа отговорил. Пришлось идти учиться на фармацевта и сейчас не жалею об этом. Мне нравится моя работа, – здесь не видишь крови и мученических лиц больных. Но ощущение, что ты несёшь людям спасение, непередаваемое, а потому что слов нет, одни эмоции.
После двух выпитых рюмок Глеб уже любовался хозяйкой квартиры. Она ему нравилась всё больше и больше и когда Наталья прямолинейно впивалась в его глаза, он опускал голову вниз. Странное чувство появилось у него к этой женщине. Такого с ним ещё никогда не происходило. Эта женщина будто с его груди сдвинула утёс, который не давал ему раньше дышать и не замечать красивых женщин. У него появились приятные ощущения к этой черноглазой симпатичной женщине. Ему захотелось вдруг сказать ей несколько ласковых и красивых слов. И он готов был вылить этот поток слов, и эти слова у него были для неё. Но у него в общении с женщинами совершенно никакого опыта не было. А с интеллигентными и современными женщинами, ему и разговаривать никогда не приходилось. Мало того, он сам никогда к сближению с женщинами не стремился. И сейчас он боялся, что вместо красивого и нужного слова у него вылетит несуразная белиберда. От чего он может пасть в её глазах, как мужчина. Ему нравилось его состояние, и в то же время он опасался надвигающегося искушения. Боясь что не совладает с собой и подталкиваемый внутренним голосом дьявола, может обнять это милое создание и попасть в неловкое положение.
Я МОГУ ВАС УТОПИТЬ В ЛИРИКЕ
Он налил коньяку себе и ей ещё по рюмке.
После того, как они выпили, он встал и, посмотрев на часы, сказал:
– Засиделся я у вас, – пора и честь знать!
– Глеб вы что, не уйти ли собираетесь? – спросила она испуганно. – Никуда я вас так рано не отпущу, вы почти ничего не кушали.
Он специально выпятил живот и постучал по нему ладонью:
– Наелся до упора, дальше некуда.
Она с недоверием посмотрел на него и учащённо захлопала своими пушистыми ресницами:
– Будем последовательны, – дождёмся ортопеда, который снимет с вас мерку. И мы же с вами о многом не договорили, – пронзила она его своими большими глазами. – Тем более у вас нет головы Пифагора ещё. И не забывайте, – мы с сыном намерены вас проводить сегодня до поезда, так – как сегодня вы наш гость!
…Она встала с кресла и через журнальный столик, протянув к его груди свои руки, – насильно усадила Глеба обратно в кресло. Он умилённо посмотрел на неё и у него от её взгляда всплыл строки из стиха написанным каким-то неизвестным каторжанином.
«Твоё лицо и райский голос, в стенах тюрьмы приснился мне».
У него по камере ходила тетрадь разных самобытных поэтов. И он от безделья пытался их заучить, но они в его памяти не умещались. Наверное, потому что к поэзии был всегда равнодушен. Этот стих ему нравился, поэтому некоторые строки иногда напоминали ему неволю и взывали о пересмотре холостяцкой жизни.
– Провожать совсем не обязательно, – сказал Глеб, оторвавшись от нахлынувших мыслей, – у меня багаж небольшой, к тому – же я не один поеду, а с товарищем. Мы закажем такси и уедем.
– О каком такси вы говорите? – изумлённо спросила она, – у нас своя машина есть, – Морис довезёт нас до вокзала. Как жаль, что вы приехали в увядавшее время, а то бы могли в полной мере полюбоваться наряженной Ригой и утонуть в моей лирике. Я не люблю промозглую осень, особенно терпеть не могу вечерний косой бесконечный дождь, когда нет смысла открывать зонтик. На душе зябко становится. Не люблю смотреть, когда по Даугаве северный ветер гонит опавшие и пожухшие с деревьев листья. Тоска берёт ужасная, хоть вешайся. Порой мне кажется, что это последние листья, и они обязательно сгинут в холодных водах реки, оставляя деревья в сиротстве, не на долгие месяцы, а на века. Потому что начинаешь осознавать, что каждый полёт пожелтевшего листа это прожитый твой год и совсем ненужные лишние седые волосы на голове. Это унылое и плаксивое время года, – сравни зелёной тоске, за исключением золотой осени. Эту пору я люблю. Тёплая грусть по прощавшему со мной лету, трогает нежно моё сердце своими бархатными руками. Люблю смотреть с утра, как золочёные лучи солнца ласкают улицы, устланные пестролистными коврами. Так, как некоторые листья имеют не только жёлтый, но и багровый и словно огонь, красный цвет, – в частности я, говорю про кленовые листья. Посмотришь на такой восхитительный пейзаж, и незаметно отступает грусть. Эта красота незримо проникает в душу, переполняя её радостью, оттого, что ветер не успел увлечь эту прелесть в свой поток. Жалко лишь одно, что таких приятных осенних дней мало. Больше преобладает дождливая осень, – а, это обязательно плохое настроение, которое ведёт к обострению хронических заболеваний. Не понимаю, как осень могла нравиться Пушкину? Может, он лицемерил? – бросила она испытывающий взгляд на Глеба.
– Я не ярый поклонник Пушкина, – сказал Глеб, – я больше люблю военных писателей, особенно нравится Юрий Бондарев. Его «Батальоны просят огня», я перечитывал, раз пять, наверное, а может и больше. Не помню точно.
– Ну, это понятно, вы столько пережили, к тому – же вы военный человек. Кстати у вас какой размер ноги?
– Сорок третий, – ответил Глеб.
Она встала сразу с кресла и сказала:
– Сейчас Глеб я сгоню тень с вашего лица, – и скрылась в соседней комнате.
Глеб опять взял в руки альбом, но открыл его на последней странице. На него смотрело красивое лицо Натальи.
«Похоже, это свежая её фотография? – подумал он, – так, как она сегодня выглядит, как на этом фото…»
Он погладил ладонью фотографию и не стал дальше листать страницы, а начал вволю наслаждаться её красотой. Здесь он не боялся быть перехваченным пронизывающим взглядом при встрече с её глазами.