Великий Гэтсби. Роман
Скотт Фрэнсис
Новый перевод Алексея Козлова знаменитого романа Фрэнсиса Скотта Фиджеральда «Великий Гэтсби». Роман повествует о том, как «Американская Мечта» – миф о личной свободе, путь к гарантированному счастью и процветанию, приводит своих апологетов к неминуемому трагическому финалу. Фицджеральд пытливым взором вглядывается в шестерёнки американского общества преуспеяния и создаёт по сути своей незабываемую, свирепую сатиру.
Великий Гэтсби
Роман
Скотт Фрэнсис
Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов
Переводчик Алексей Борисович Козлов
© Скотт Фрэнсис, 2022
© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2022
© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2022
ISBN 978-5-0056-1265-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
В юности, когда душа человека обнажена и как никогда открыта миру, мой отец как-то дал мне совет, навсегда запавший мне в душу. «Когда в тебе проснётся зуд осуждать кого бы то ни было, – как-то раз заметил он, – вспомни о том, что не всем людям были даны такие привилегии, какие достались тебе!»
Больше он не сказал ничего, но мы всегда понимали друг друга с полуслова, и я знал, что за немногими его словами скрывается много больше смысла, чем может показаться на первый взгляд.
Именно отсюда берёт начало моя древняя привычка вести себя сдержанно при общении с чужими людьми, привычка, слишком часто тихо отворявшая мне самые закрытые тайникик человеческих душ и одновременно делавшая меня заложником пустых трат времени на самых безжалостных энергетических пиявок и надоед. Больной ум чует в здоровом человеке эту сдержанность на расстоянии и сразу стремится наглухо вцепиться в неё, как в спасительную соломинку. Слабый и больной всегда ищет, за что бы зацепиться. В университетет для меня были не в новинку постоянные и ничем не заслуженные обвинения в известном манипулировании и политиканстве. Видя, как самые смурные и замкнутые студенты поверяют мне свои сокровенные тайны, очень трудно было удержаться от того, чтобы не обвинить меня в сектантстве. Я ничем не потакал такой странноватой доверительности, и множество раз, издали почуяв множащиеся симптомы надвигающейся на меня исповеди, начинал предупредительно позёвывать, сонно тёр глаза или уныло тыкался взором в книгу, или, чуя, что этого недостаточно, напускал на себя совсем уж раёшно-легкомысленный вид, как человек, который предвидит слишком откровенные, слишком интимные признания юности, какие бытуют, как правило, в форме заученного книжного плагиата, одновременно страдая специальными недомолвками. Заковав свои суждения, мы даём неиссякаемый простор для будущих экспериментов такого рода. Мне до сих пор свойственно опасаться упустить нечто важное, если я забуду снобистский талант моего отца, которые в конце концов въелся и в меня – чутьё на основные общечеловеческие ценности, дарованные нам природой, понимание которых достаётся всем в очень разной степени, и к тому же бывает часто превратно извращено.
Всё же, расхваливая себя на все лады за терпимость, я должен признать, что и она имела кое-какие пределы. Сколько людей, столько и вселенных. Все люди, при их похожести, остаются такими разными, что даже трудно вообразить границы этого разнообразия. Здесь присутствует и твёрдый гранит выношенных убеждений и зыбкая болотная почва предрассудков и глупости. Я сталкивался и с тем, и с другим, и в конце концов утратил всякий интерес и к тому, и к другому, испытывая полный наплевизм к основам всего человеческого. Иной раз по своему внутреннему устройству два человека отстоят друг от друга дальше, чем муравей и динозавр, хотя оба носят брюки и даже знают имя Генри Торо.
Вернувшись прошлой осенью из Нью-Йорка, я был полон уверенности, что мир должен быть затянут в мундир чопорности и стоять предо мной по стойке смирно. Стремление обладать привилегией устраивать захватнические походы в чужие души с целью оказывать влияние оставило меня окончательно. Единственное исключение, которым я удостоил двуногого, принадлежало человеку, имени которого удостоена эта книга – Гэтсби – того самого Гэтсби, который был наиболее ярким олицетворением всего того, что я так люто ненавидел и презирал в жизни. Когда бы мерилом величия была возможность проявлять себя в качестве чувствительного камертона мира, то этот человек являл бы воистину нечто великолепное и пребывал бы на вершине нечеловеческой чувствительности ко всем предвосхищениям, даруемым физическим миром, словно он был деталью некоего сверхчувствительного прибора, который магическим образом могжет улавливать чрезвычайно удалённые подземные тектонические толчки времени, даже если они происходят за десятки тысяч миль. Этот поистине природный талант откликаться на всё не имел никакого отношения к обычной в нашей среде салонной чувствительности, обычно называемой «художественным темпераментом», это был такой неповторимый, редчайший дар глубинной веры, полной романтической энергии, с каким мне никогда не приходилось сталкиваться до того, и с каким я уже точно не встречусь никогда.
Я веду своё происхождение из весьма почтенного, далеко не бедного семейства, которое вот уже третье поколение остаётся на виду нашего маленького городка, который расположен на Среднем Западе страны. Каррауэи образуют настоящий цветущий клан, и согласно с семейным сагам, он происходит не от кого иного, как герцога Бэклу, однако родоначальник нашей ветви великого рода всё же мой дедушка, который появившись в этих краях в 1851 году, отправил вместо себя в армию Федератов какого-то наёмника и занялся торговлей скобяными товарами – открыл бизнес, который до сих пор принадлежит моему отцу.
Мне не было суждено увидеть моего деда живым, но в семье всегда бытовало мнение, что я похож на него, как две капли воды, что якобы подтверждает унылый, покрытый копотью портрет, который я всякий раз вижу в конторе над головой отца. Я выпускник Йельского университета 1915 года, и окончил его спустя ровно четверть века после моего отца. Спустя год я поневоле стал участником того, что известно большинству, как Великая война – имя, присвоенное кабинетными умами великому переселению тевтонских племён. Я был так увлечён отбрасыванием их в привычный ареал обитания, что демобилизовашись и попав домой, долго не мог избавиться от мстительного зуда в руках. С этого момента казавшийся мне прежде центром вселенского мироздания Средний Запад, съёжился и и превратился в отхожее место Вселенной, ввиду чего я принял решение поскорее покинуть родные места и отправиться на восток с дальним прицелом приступить там к изучению кредитных операций. У меня не было ни одного знакомого, кто бы не увяз в кредитном деле, это был очень серьёзный посыл надеяться, что если все мои знакомые пробились в эту высокую сферу, то уж наверно и для меня там отыщется ещё одно тёпленькое местечко. Для решения этого вопроса весь наш семейный синклит собрался в полном составе, как будто надо было определяться с высшим учебным заведением для очередного отпрыска.
Все мои дяди и тёти долго толковали об этом, супили брови и делали умный лица, пока наконец не был вынесен вердикт: «По-о-чему нет?» Отец выразил согласие финансировать меня в течение года, и таким образом после всяких экивоков и проволочек я покинул дом, как мне казалось, навсегда, и весной двадцать второго года отправился на Восток. Мне казалось самым практичным снять комнаты в сити Нью-Йорка, но на пороге стояло тёплое лето, и меня не покидала старая привязанность к широким деревенским газонам и манящим кронам вековых деревьев, так что, когда один молодой человек предложил мне поселиться вместе с ним в пригородном доме, мне его идея показалась просто великолепной. Он быстро нашёл дом – битое непогодой фанерное бунгало за восемьдесят баксов в месяц, но в последний момент фирма отослала его в Вашингтон, и мне пришлось устраиваться в деревне самому.
У меня завёлся пёс, но он сбежал от меня почти сразу, старенький Додж и пожилая финнка, которая убирала постель и готовила мне завтрак на плите, всё время проборматывая себе под нос какие-то финские замороченные мудрости.
Первые дни мне было очень одиноко, но как-то утром какой-то мужчина, только что сошедший с поезда, остановил меня у вокзала.
– Скажите, как мне попасть в деревню Вест-Эгг? – беспомощно спросил он. Я показал. И как только я пошёл дальше, моё одиночество как ветром сдуло. Я почувствовал себя гидом, следопытом и настоящим сельским аборигеном. Эта встреча даровала мне освобождение от прискорбной скованности всякого новичка.
Вместе с лучами Солнца, пригревашего всё сильней, и почками, взрывавшимися на деревьях, как это бывает в кино при замедленной съёмке, во мне возрождалась хорошо знакомая мне с наступлением каждого лета вера, что жизнь начинается снова.
Надо было прочитать все книги до одной, впитать все прекрасные соки юных, легкокрылых ветров.
Я сразу накупил себе дюжины книг по банковскому и кредитному делу, и они выстроились стройными рядами на моей книжной полке, и их корешки горели алым и золотым, как новенькие золотые червонцы, маня открыть передо мной осенённые Солнцем тайны, дарованные лишь Мидасу, Моргану, да и Меценату. Но я не собирался ограничивать себя чтением только этих книг. Ещё в колледже я обнаружил в себе писательский талант – в тот год я написал серию очень высокопарных и очень внятных статеек для «Йельских Новостей» – и сразу намерен был приняться за былое и стать самым узким из известных специалистов – специалистом широкого профиля.
Как это ни парадоксально, но жизнь ярче всего выглядит, когда взираешь на неё через одно единственную бойницу в стене.
Судьба даровала мне шанс снять жильё в одном из самых странных местечек Северной Америки.
На вытянутом, буйно заросшем острове, тянущимся на восток от Нью-Йорка, среди прочих природных диковинок, есть два необычных ландшафтных образования.
Милях в двадцати от Сити, на заднем дворе самого Лонг Айленда расположены два огромных яйцевидных по своим очертаниям мыса, разделённых крохотной по своим размерам бухточкой, они представляют собой самую обжитую водную акваторию на всём западной побережье Америки. Я уже, кажется, сказал, что по форме эти территории очень напоминают почти идельные овалы, подобно колумбову яйцу сплющенные снизу. Эти удивительные порождения природы, части полуострова, настолько повторяют друг друга, что мне кажется, что чайки, живущие на одной из них, иной раз ошибаются адресом и по ошибке в величайшем изумлении залетают на другую. Но ползающие и бегающие существа, бегающие по этим яйцам, имели бы совсем другие впечатление – растительность и животный мир там абсолютно разнятся, и схожи только размеры и очертания.
Я жил в Вест-Эдд, прямо скажу, менее фешенебельном из двух поселений, хотя это словесное определение весьма слабо отражало зловещую пропасть, пролегавшую между этими территориями, разделёнными, так сказать, на эти два столь похожих и одновременно столь различных яйца. Мой дом располагался на самой оконечности яйцевидного мыса, примерно в пятидесяти ярдах от берега и был едва виден, будучи донельзя стиснут с двух сторон двумя высокими, роскошными особняками, за снятие которых доброхоты раскошеливаются на двенадцать – пятнадцать тысяч долларов за сезон. Особенно выделялась своей роскошью вилла, расположенная справа – представлявшая из себя, по видимому, какую-то богатую иммитацию Hotel de Ville из Нормандии, с этой угловой башней по фронтону, чья девственно свежая кладка ещё явственно просвечивала сквозь разрастающиеся завесы плюща, с мраморным плавательным бассейном и не менее сорока акров земли, отданных под садовые лужайки. Вот это и была усадьба Гэтсби. О, кажется, я не уверен, что она принадлежала именно этому Мистеру Гэтсби, но несомненно, она принадлежала какому-то джентльмену, который носил эту фамилию. Но я видел в ней только Гэтсби, поэтому считал, что усадьба – его собственность. Собственно говоря, кроме того, что ему принадлежит эта усадьба, я ничего не знал.
Для окружающих дворцов мой дощатый замок мозолил глаза, был, как настоящее бельмо на глазу, и мне кажется, его терпели только из-за его крошечных размеров, позволявших его соседям делать вид, что он вовсе как бы и не существует. Думаю, его и в самом деле никто не замечал, так что мне выпадало необозримое счастье наслаждаться не только чудесным видом на взморье, не только видом кусочка чужого прекрасного сада, но и осознанием того, что я обрёл счастье жить под боком у самых настоящих миллионеров, и это всего за восемьдесят баксов в месяц.
На другой стороне залива над водой сияли белые фешенебельные дворцы Ист-Эгга, и история этого лета берёт своё начало именно с того вечера, когда я сел в свой «Додж» и поехал на обед к Тому Бьюкенену. Дэйзи приходилась мне кузиной, а с Томом я познакомился в колледже. И однажды, сразу же после войны я два дня гостил у них в Чикаго.
Среди других несравненных физических совершенств её мужа одно сияло как бриллиант – в истории Нью-Хэвенского футбола не было более сильного левого крайнего.
Он был фигурой поистине национального масштаба, в некотором роде очень характерной для Америки того времени – одним из тех, кто к двадцати одному году оказывается на самой вершине горы, а потом, чтобы ни делает, каждый новый шаг является.
Его семья была баснословно богатой, и уже в колледже его манера свободно сорить деньгами на каждом углу была притчей во языце. Когда он решил перебраться из Чикаго на Восток, то сделал это с поистине ошеломительным размахом, к примеру, перевёз из Лейк Фореста кучу пони для игры в поло.
Это было просто нереально, что человек нашего поколения мог быть таким фантастическим толстосумом, да ещё с такими причудами!
Что их подвигло двинуть на восток, я не знаю! Год они по непонятным причинам прокантовались во Франции, а потом дрейфовали по всей Европе, по всем каноническим дырам, куда богатеи съезжаются вволю поиграть в поло и с наслаждением подразнить нищету, демонстрируя всем своё благосостояние!
А теперь они, как заверила меня по телефону Дэйзи, решили где-нибудь прочно бросить якорь. Но я, разумеется, не поверил этому. Душа Дэйзи представлялась мне сплошными потёмками, и я чувствовал, что Том никогда не откажет себе в удовольствии всю жизнь скакать с кочки на кочку в своей драматично турбулентной погоне за повторением прошлых призрачных взлётов профессионального футболиста.
Так случилось, что тёплым, ветреным вечером я въехал в Вест-Эгг навестить двух старых приятелей, о которых я, честно говоря, едва ли что знал. Их дом был даже более помпезен, чем я предполагал. Прекрасный, красного кирпича и белого камня, дом в колониальном Георгианским стиле гордо взирал на залив. Газон, начинавшийся прямо от пляжа, бежал до парадного входа, извиваясь между солнечных клумб и дорожек, посыпанных красной кирпичной крошкой, в продолжении ещё доброй четверти мили, пока наконец не перелетал через солнечные часы и с разгона взбегал по стене причудливо раскиданными виноградными лозами. Фасад прорезал ряд двустворчатых Французских окон. Распахнутые настежь навстречу тёплому предвечернему ветерку, они отсвечивали расплавленным золотом, и Том Бьюкенен в наряде верхового наездника, широко расставив ноги, стоял под входным портиком.
Он очень изменился с Нью-Хэвенских времён. Теперь это был широкоплечий тридцатилетний блондин с очень твёрдо очерченным ртом и нагловатыми манерами. Но главным в нём были эти глаза. Они сразу приковывали взор к его лицу и придавали ему вид гончей, готовой в ту же секунду агрессивно броситься вперёд.
Но даже чуть женственно-элегантный прикид не мог скрыть чудовищную природную мощь его тела. Мне казалось, что его блестящие краги вот-вот лопнут вместе со шнуровкой, а когда он легко поводил плечом, под тонкой тканью ходил настоящий ком стальных мышц. Это было тело, налитое сверхестесственной мощью – убийственное тело! Он разговаривал твёрдым, хриплым тенорком, очень дополнявшм общее впечатление, производимое им – крутой парень, мачо из мач. Презрительный патерналистский тон не покидал его, даже если ему приходилось разговаривать с людьми, которые ему нравились – и поэтому многие в Нью-Хэвене его просто терпеть не могли за его дурацкие шуточки.
Могло показаться, что он говорил: «Вы не думайте, что моё мнение – слово последней инстанции, но как бы то ни было, я всё равно сильнее вас и выше вас всех!»
С третьего курса мы были записаны вместе с ним в одно общество, и даже при том, что никакой особой дружбы между нами на наблюдалось, я почему-то был уверен, что чем-то вызываю у него уважение, и он, как мог, нагловато, дерзко и суетливо старался произвести на меня впечатление.
Несколько минут мы болтали с ним под ярко освещённым Солнцем портиком.
– Недурственная норка у меня здесь, не так ли? – сказал он, и с улыбкой блеснув глазами, а потом обвёл сверкающим взором всю округу.
Дотронувшись до моего плеча, повелевая мне повернуться, он властным движением длани обвёл открывшуюся нам панораму, включая уступы солнечного Итальянского сада, пол-акра росошных пурпурных роз и тупоносый моторный катер, мерно покачивавшийся в волнах прилива.
– Она куплена у Демара, нефтяного магната!
Тут он развернул меня обратно и вежливо, но без особых церемоний, сказал: