– Дети ждут, – сказал он, пожимая им руки. – Игорь Александрович, на этот раз Вы взяли то, что Вас просили дети?
– А как же! – ответил Щорс и вдруг вынул из длинного бумажного пакета шашку.
– Ой, сабля, – непроизвольно сказала Анна.
– Не сабля, а шашка, – поправил её Щорс.
У входа в небольшой спортивный зальчик, где собрались учащиеся школы, гостей познакомили со старшим пионервожатым школы Николаем Колохмановым и его женой – учительницей начальных классов, девятнадцатилетней Тамарой Ивановной – секретарём комсомольской организации органов образования посёлка. Тамара и Анна удивлённо посмотрели друг на друга и засмеялись.
– Когда я поступила в Анадырское педучилище, Аня училась на последнем курсе, – сказала Тамара. – Она была у нас комсомольским заводилой.
– Ну вот, а теперь она окружной заводила, – сказал Щорс смеясь. Они прошли в зал. Сидящие там дети при их появлении встали.
– Здравствуйте дети! – поздоровался с ними директор.
– Здравствуйте, – хором ответили они.
– Садитесь, пожалуйста, – сказал директор детям и пригласил пришедших с ним гостей пройти к отдельно стоящему столу. Колохманов добавил к нему ещё два стула, и все расселись за столом. Щорс рассказал детям о революционном пути своего троюродного брата, передал ребятам его шашку, попросив при этом не вынимать её из ножен. Затем, по просьбе директора, он рассказал о своём участии в Великой Отечественной войне.
После официальной части перед гостями выступил школьный хор. Начали они с песни о Щорсе:
«Шёл отряд по берегу, шёл издалека,
Шёл под красным знаменем командир полка.
Голова обвязана, кровь на рукаве,
След кровавый стелется по сырой траве».
На вопрос в куплете: «Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?» – неожиданно ответил маленький, белобрысенький мальчик:
«Мы – сыны батрацкие, мы – за новый мир,
Щорс идёт под знаменем, красный командир!»
– и весь хор подхватил последнюю строчку куплета.
Потом дети спели ещё несколько революционных песен, но Анне запомнилась песня, которую исполнил всё тот же белобрысенький паренёк.
Это была песня Гавроша:
«Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти смотрели в лицо,
Вперёд продвигались отряды,
Спартаковцев смелых бойцов!»
– и хор подхватывал:
«Вперёд продвигались отряды,
Спартаковцев смелых бойцов!»
– Интересный мальчик, – прошептала Тамара Ивановна. – Он практически не говорит, заикается. Чего-то сильно испугался и перестал говорить. Таким и пришёл в первый класс. Мы с Мишиной мамой договорились, что он будет всё время петь. И на уроке, и на переменках, и когда гуляет с ребятами. Это должно восстановить его умение разговаривать. Когда он забывается и не волнуется, то говорит. Но стоит ему заволноваться, – не может выговаривать слова.
В Бухте Угольной всех шаловливых детей пугали чукчами: «Вот придёт чукча, заберёт тебя в тундру и отдаст на съеденье росомахам», – говорили они своим чадам, совершившим какой-нибудь плохой поступок. Например, когда те цеплялись за металлические сани, которые тащил тихоходный трактор (а другого транспорта в посёлке практически и не было).
И никого из детей не пугало то, что как-то однажды одного из них закрутил конец металлического троса, тянувшийся за санями, протащив мальчишку километр, пока его не увидели взрослые. Ребёнок, конечно, погиб… Мишке за такие зацепы давали ремня, причём и отец, и мать.
Но кто же этого не переживал из его друзей? Пугалки, вроде «придёт чукча…», тоже не срабатывали до той поры, пока Мишка, однажды, почти совершенно случайно, не разбил любимую мамину чашку.
Не успел он спрятать осколки в мусорное ведро, как открылась дверь, и на кухню с улицы зашёл настоящий чукча в кухлянке, торбасах и с какой-то палкой в руках.
Мишка страшным голосом заорал, рванул в родительскую комнату и забился под кровать.
Вошедший чукча, а это был каюр, с которым Мишкиному отцу нужно было ехать в командировку в Алькатваамскую тундру на просчёт оленей, тоже испугавшись истошного крика мальчишки, выскочил на улицу.
Там его и увидел идущий домой отец Мишки.
– Ты чего тут сидишь, а не в доме? – здороваясь с ним, спросил он.
– Да там, это, мальчишка шибко кричал. Наверно, ругался и не хотел, чтобы я был на кухне.
– Какой мальчишка? Маленький светленький или чернявенький побольше? – полюбопытствовал Николай, смеясь.
– Да я не успел разглядеть. Он тут же убежал в комнату. Наверно испугался, – всё так же серьёзно ответил Пананто.
– Ну, пойдём, посмотрим, – сказал отец и вошёл в холодный тамбур. Пананто остался на месте.
Войдя на кухню, отец позвал сына. Тот не отвечал. Зайдя в комнату, он и там не обнаружил его.
– Ну, ты где? Давай вылазь, – полушутя, полусерьёзно позвал отец. – Да что такое с тобой? Ты где? – Он прислушался. Какое-то движение произошло под кроватью, где всегда стояли ящики с китайскими яблоками. Он заглянул под кровать и увидел, непонятно как поместившегося у дальней кроватной ножки сидящего сына. Тот обхватил ножку двумя руками и дикими глазами смотрел на отца.
– Минька! Это же я, твой папа, – сказал Николай и протянул к сыну руку. Но тот только сильнее прижался к ножке кровати.
– Что с тобой? – уже серьёзно спросил отец, – давай вылазь, – и он попытался достать сына. Тот в ответ опять страшно закричал, да так, что отец пулей выскочил из-под кровати. «Во, дела! – подумал Николай. – Как же теперь его оттуда вытащить?» Но тут пришла жена.
– Ты чего такой задумчивый? И Пананто какой-то растерянный на нартах сидит. Вы в тундру-то сегодня поедете? – спросила она.
– Да, погоди ты с тундрой. Тут посложнее дело вырисовывается.
– Какое дело? – Люся, с тревогой посмотрела на мужа.
– У нас там, – и Николай показал пальцем на кровать, – сидит Мишка и не хочет вылезать оттуда.
– Откуда? – она осмотрела кровать, на которой никого не было.
– Оттуда, из-под кровати, – снова ткнув пальцем в кровать, сказал Николай.
– Что это он там удумал? – и Люся хотела было заглянуть под кровать.
– Не надо, – остановил её муж. – Он будет кричать. Я уже пробовал.
– Как кричать? Почему? – на глазах Люси появились слёзы. – Что ты с ним сделал?