Старый проспект
Дом князей Краснохолмских
Возвращение домой, как бы ни был привычен и определён ритуал, всегда неожиданность и радость. А сегодня… сегодня всё по-другому. Да, он, как обычно, дал проводнику сотенную, чтобы с рестораном уже сам рассчитался, и тот, рассыпавшись в благодарностях, подхватил и донёс до перрона его чемодан. А там уже наготове знакомый носильщик.
– На такси прикажете? – и, не дожидаясь ответа. – Сюда пожалуйте.
Ещё в вагоне и на перроне Степан Медардович оглядывался в поисках удивительного попутчика, но того нигде видно не было. Похоже, разминулись в вокзальной толчее. Жаль, весьма интересный молодой человек. Хотя, возможно, это и к лучшему. На такси, тоже как всегда, очередь, но ждать пришлось недолго, машины подкатывали одна за другой. Рубль носильщику – сколько мест, столько и рублей, этой таксе уже лет сто, если не больше, в войну, правда, по-другому было, ну, так на то и война. И просто удивительно, как стремительно восстановилась довоенная жизнь.
– Дом князей Краснохолмских, пожалуйста.
– «Муравейник»:
– Нет, – улыбнулся Степан Медардович. – На Старом проспекте.
– А, «Однозубый», – кивнул шофёр. – Знаю, – и рванул с места на открывшийся створ выезда.
Улыбнулся и Степан Медардович, но улыбка была невесёлой. В наблюдательности цареградским таксистам не откажешь, и как ни обидно это звучит, но так и есть. Всё правое крыло с башней было разрушено, разбито в щебень ещё в первые бомбёжки, и пропорции оказались непоправимо нарушены. И до сих пор неясно, что делать с руинами. Обидно. В революцию дом уцелел, хотя и обгорел, а сейчас… Однозубый. Ох, прилепится это прозвище к Краснохолмским не на одно поколение.
Ехали быстро, умело объезжая забитые машинами перекрёстки по боковым, пусть узким, но уже по-ночному пустынным улицам. Мелькнула искусно подсвеченная Крепость на холме, грохотнул под колёсами старинным настилом Старый мост через Светлую, убежала вбок Большая набережная – неизобретательны были предки в названиях, но им тогда было не до топонимических изысков, – и вот он, Старый проспект во всю свою выверенную когда-то царским циркулем ширь. Царский указ, и прятавшиеся в садах дворцы сразу оказались на фасадной линии. Краснохолмским тогда повезло: их земля располагалась длинным узким перпендикуляром и пострадала меньше, что и позволило без особых потерь и усилий перестроить дворец и перепланировать сад за домом. С тех пор… и до этой войны.
– Нет, к подъезду пожалуйста.
– Как скажете, – шофёр притёр машину к бордюру точно напротив двери.
Степан Медардович, бросив короткий взгляд на счётчик, достал пятёрку.
– Благодарю.
Шофёр сделал движение за сдачей, но Степан Медардович отмахнулся необидным жестом. Когда у Краснохолмских нет денег на чаевые, они едут на автобусе или идут пешком. Но не скопидомничают.
Шофёр вышел следом за ним и достал из багажника его чемодан.
– Куда прикажете?
– Вот сюда пожалуйста. Ещё раз благодарю, – и отпускающий шофёра жест.
Шофёр поставил чемодан у двери, сел в машину и уехал. Степан Медардович полез в карман за ключами, но дверь сама распахнулась перед ним.
– Ну, наконец-то! Здравствуй.
– Лизанька?! – радостно удивился он, входя в дом. – Здравствуй, свет мой, ты уже сквозь стены видишь?
– Нет, – засмеялась она, обнимая и целуя его. – Просто знание расписания и расчёт, а как услышала, что ты ключами звенишь…
– Ну и слух у вас, княгинюшка, – смеялся Степан Медардович, целуя её в щёку, в руки и опять в щёки. – Такси я отпустил, всё в порядке.
– Рада слышать, а то я трёшку наготове держу.
– Можете убрать свою трёшку. Я сегодня, – Степан Медардович подмигнул, – в выигрыше.
– Выигрыш на копейку, а радости на сотню. Раздевайся, я отпустила Мефодия, у него что-то дома, ужин на столе.
– Лишь бы не наоборот, Лизанька, но выигрыш посерьёзнее копейки. И я сейчас лучше ванну приму, отдохну, а там и поужинаем. И позвони Ярославу.
За всем этим он разделся, повесив пальто и шляпу в старинный из тёмного дуба шкаф, переобулся и с удовольствием оглядел освещённую только угловым торшером у лестницы прихожую. Шкафы в тон стенным панелям, дубовая лавка-диван с выдвижными ящиками для обуви вдоль стены, закрытая дверь в нижнюю парадную анфиладу, неизносимый дубовый паркет и пухлые коврики у двери и вдоль галошницы.
– Конечно, Стёпа, отдохни. Что-то случилось?
– Только приятное. Очень интересное маленькое приключение, Лизанька, но хочу поделиться с Ярославом. Как вы тут?
– О, у нас всё в порядке.
И, как в подтверждение её слов, наверху хлопнула дверь, по лестнице двумя клубками белой шерсти с лаем скатились два шпица, по древней традиции именовавшиеся Кадошкой и Фиделькой, завизжал детский голос:
– Дедушка приехал!
И сбежал вниз в расстёгнутом по-домашнему кителе Захар.
– С приездом, отец.
Степан Медардович обнял сына.
– Ну, как ты?
– Всё в порядке. Приняли к исполнению, с понедельника приступаем к реализации.
– Отлично.
Захар подхватил чемодан, и они, все вместе в сопровождении прыгающих и лающих шпицев поднялись по лестнице. Идущий последним, Захар мимоходом выключил торшер.
В верхнем коридоре Степана Медардовича обступили и дети, и взрослые.
– Да приласкай ты их, папа, иначе они не замолчат, – предложила, улыбаясь, жена Захара.
– Это ты о ком, Зоренька? – рассмеялся Степан Медардович, обнимая сыновей, целуя внуков и невесток и гладя шпицев.
Вообще-то жену Захара звали Анной, но, учитывая, что Анн у Краснохолмских много во всех поколениях и ветвях, её – среди своих – называли по мужу Зорей или Зоренькой, и ей, румяной и всегда ласково весёлой, это имя подходило, по общему убеждению, лучше крестильного.
Захар отнёс чемодан в родительскую спальню, переглянулся с женой и матерью и скомандовал «по-ефрейторски»:
– Рядовой необученный Краснохолмский, отбой! Выполнять!
Румяный, очень похожий на мать, пятилетний Степан вздохнул.
– Дедушка, ты мне завтра всё расскажешь?
– А как же, – Степан Медардович потрепал его кудрявые, как у Захара в детстве, волосы. – И на карте всё отметим.