Откуда-то сбоку выбежал Дуче. Он прыгал, пытаясь укусить за ноги. Но стоило остановиться, как он проворно отбегал прочь.
– До чего же гнусная собака.
– А это – моя мамуха, – показал Димка на женщину, стоявшую около фонаря.
– Ты куда пропал? Я тебя ищу, ищу.
Мокашов остановился, ссадил Димку и поднял глаза. Перед ним рассерженная и от того еще более красивая стояла его Наргис.
– Вы извините, – чуть задыхаясь, сказала она. – Он такой помойщик. Уйдет и копается в каком-нибудь барахле. – Посмотри, на кого ты похож?
– На себя, – сердито ответил Димка.
…Перед сном Мокашов открыл дверь и ступил в темноту сада. Небо было безоблачное, исколотое огоньками звезд. Глаза, привыкая, находили все новые и новые звезды. Рядом с домом начинались кусты. Он пошел наугад и постоял в зарослях, пока не привыкли глаза. Тогда он наклонился к цветам жасмина, коснулся носом белых упругих лепестков. По носу его скатилась вдруг холодная капля воды, и он засмеялся от неожиданности.
Глава шестая
То, что Семёнов собрался уходить, ни для кого уже не составляло секрета. Море ему сделалось по колено, и по любому поводу он устраивал цирк. Он ещё отвечал по делу. Но если не мог ответить, не говорил, как прежде: «Это не моя епархия» или «обратитесь к начальству, оно у нас умное», а не иначе, как «уровень моей теперешней зарплаты не позволяет мне решить данный вопрос».
Деловые связи «сапогов» начали рваться, однако вакуум был быстро заполнен. В комнате появились монстры. Приходил Вася – Мешок Сказок и начинал очередную историю из архивов фирмы.
– А вот что ещё было, – крутил головою Вася, – я тогда ещё работал на внутреннем стенде. Михал Васильевич отрабатывал двигатель третьей ступени. Все чин-чином и в барокамере. Отсос что надо, и тихо, ни звука не слышно. А перед приёмкой собрались эти гуси и придумали. «Ну, что, говорят, он беззвучно работает, мол, для комиссии нужно поднять давление, чтобы шум был. А почему слабый шум? Тут объясним про вакуум и разряжение. Фимистоклюс, Филюшкина так тогда звали, забегался. Он отрабатывал тогда вихревую подачу топлива. Теперь-то к нему не доберешься, член президиума и комиссий, а тогда щуплый парнишка был, но кандидат, в свитере ходил.
Всё работало, как часы. А на сдаточные приехала куча народа: из министерства и генералы всякие. Слова говорили: мол, первый в мире и прочее. Затем был пуск, двигатель загудел, а потом: хрю-хрю хрюкает. У всех лица строгие, а тут расплываются. А нашим не до шуточек. Нерасчётный режим.
И что? Отменили испытания. А на повторных он совсем прекратил работу: передавили ресурс клапанов. Отказал на испытаниях. А на отладках отлично работал. Как говорится, эффект присутствия, объективный закон «паскуда», визит-эффект.
Вася – ходячая история фирмы. Он начинал, когда изо всей материальной части фирмы и был единственный стенд и нынешние академики и профессора ели и спали возле него, бегали, суетились, ругались из-за деталей. Потом всё изменилось, появились новые люди, а Васю по-прежнему, несмотря на серебряные виски называли Васей и Мешком Сказок. Но рассказывал он далеко не всем. Семёнову рассказывал, и когда тот слушал, у него было умное и внимательное лицо.
Теперь повсеместно стало известно, что Вася занялся «Узором». «Приделали „Узору“ ноги, – комментировали „сапоги“. – Вася кому угодно плешь проест».
– Народы, – заходил Вася, – с виду уважаемые, а по делу – тягомотники. Как вас на дело подвинуть?
– Вася, – отвечали ему, – кончайте заниматься ерундой.
– А это, – рассуждал Вася, – как взглянуть. При объединении «Марсов» и «Венер», помнится, вы тоже выкаблучивались, говорили: вместо прекрасных объектов – ублюдок и рахит. А ныне «гибрид» для вас чуть ли не верхом совершенства.
– Очень просто, – возражали «сапоги», – скажем, у вас рождается дитя, и вы обязаны его полюбить, а не привередничать.
– Вам и предлагается – полюбить «Узор». Ей богу – чудаки. Свои же двигатели и полное право их совершенствовать.
– И на здоровье – совершенствуйте, но не лезьте на борт. Не охота на ваши выдумки тратить жизнь. Ведь как это? Мелькает что-то перед глазами и думаешь «важное-неважное», а это ничто иное, как твоя жизнь.
– Жить нужно так, – балаганил Игунин, – словно остался один год.
– День.
– Нет, год. Не меньше десяти месяцев, не то прожигание жизни пойдёт.
– Выходит, – резюмировал Вася, – задумали тянуть резину?
– Объясняю, в ваших же двигателистских терминах: датчик поставлен в камеру и затянулся импульс последействия.
– В камеру?
– В комнату.
«Это обо мне они. Паршиво-то как, – мучался Мокашов, – и зачем он согласился сесть в их комнату?»
– Называют датчиком, – жаловался он Вадиму.
– Не слушай их, – утешал его Вадим, – у них двухнедельный кризис жанра, и в результате они выздоровеют или отомрут. А ты у нас – новорожденный и у тебя всё впереди.
«Сочувствие – низость», – считал прежде Мокашов, но теперь ему как раз не хватало сочувствия. По крохам собирал он его с разных сторон. Вначале он многого не понимал. Деловые бумаги и отчёты писались особым птичьим языком: УМРД, СУБК, ИД. Выручил Вася. Он как-то молча уселся в углу и долго писал, поднимая глаза к потолку, а в результате вручил Мокашову список сокращений.
Изредка приходя в отдел, Вася одинаково начинал:
– Как дела, настроение, состояние? Клепсидрой себя не чувствуете?
– От чего клепсидрою, Вася?
– А время течёт через вас.
– Что вы, Вася, в этом-то муравейнике.
– Вы многого не видите, и мир вам муравейником кажется. А в муравейнике собственная система и её с ходу не понять.
– Зубрить приходится.
– И хорошо, а то в двадцать пятом – сплошные открытия. Время от времени начинается: мы – молодцы и открыли… А разберутся, оказывается, Клеро, тридцать четвертый том, в сноске. Советую вам поскорее войти в основной состав.
– А как? Подскажите, Васенька? Что нужно прежде всего?
– Скажу вам: многое. Не ошибиться, например.
– Ни разу? Как же?
– А проверять некому. Ошибающийся выбраковывается. И каждый раз требуется решать: когда, с кем и как? И дело в пропорции.
– А Невмывако? Петр Фёдорович? Кто он?
– Невмывако – по анекдоту. Знаете, «На солнце летим». Есть такой анекдот. Не знаете? Приходит как-то начальник: «Товарищи, нам оказана высокая честь – на Солнце летим». «Как же так, на Солнце? Сгорим». «Верно. Но если подумать? Есть выход: ночью летим».
Его пути с Невмывако практически не пересекались. Невмывако подписывал служебные на вход и выход, заявки на пропуска и детали, оставался вечерами, хотя забот ему едва хватало на день, и, расхаживая по коридору, останавливал проходящих.
– Над чем работаете, Борис Николаевич? – спрашивал он Мокашова.
– Над собою, Петр Федорович.