Кантилена для мертвеца. Мистическая драма
Номен Нескио
Великому русскому писателю Н. В. Гоголю посвящается. Данное сочинение относится к последнему полугодию жизни писателя.Одними из главных героев книги выступают юношеские псевдонимы молодого писателя. Книга содержит нецензурную брань.
Кантилена для мертвеца
Мистическая драма
Номен Нескио
© Номен Нескио, 2022
ISBN 978-5-0056-0169-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Кантилена для мертвеца. (мистическая драма)
Горьким словом своим посмеюсь я…
(Пророк Иеремия)
– Что есть Православная Вера? – стуча зубами, произнёс Серафим.
Из под спутанных и опалённых местами длинных волос, глаза сверкали безумным блеском. Порывы ветра обнажали изувеченный огнём лик с остатками длинной бороды, что ужасными клочьями свисала с перемазанного сажей лица, половина которого была покрыта сильным ожогом. Искусанные в кровь губы опухли, и было видно, что слова давались ему с трудом. Овечий тулуп лежал неподалёку рядом с большой холщовой торбой, из которой обычно кормят коней. Тут же были брошены сапоги священника, принесённый топор и Евангелие. В своём виде он был страшен. Мрачную картину дополняла длинная ряса, разорванная на груди, на которой буквально сиял огромный православный наперстный крест, крепко зажатый в кулаке.
Дом колдуньи Химы представал в виде дымившегося рухнувшего перекрытия и деревянного остова, где ещё местами вспыхивали языки пламени, средь которых возвышалась чёрного цвета печь. Священник стоял настолько близко к пепелищу, что иногда клубы дыма полностью скрывали его фигуру. Он не отступил ни на шаг, после того, как кинул три гранаты в дом, последняя из которых разорвалась в воздухе, едва оторвавшись от руки Серафима.
И ветер…. На всем пространстве, от горизонта до человека у сгоревшей хаты, прикрытого мокрой рваной одеждой, покрытой тонкой коркой льда. Ветер, что сковывал ледяными руками горло, заставляя заикаться.
От беспощадных порывов, священника сотрясал страшный озноб, заставляя трястись руки и голову.
– А ты сэ-сп… спроси…! Давай, не бойся…. Спроси меня, и я отвечу…. А отвечу так – это та Вера, в которой не калечат и не убивают заблудших, а лечат Божьим Словом. Вера, основанная на смирении и покаянии, всё, как проповедовал Иисус Христос. Мя знаши, что в иноземной Вере того, кто оступился по незнанию или намеренно, от имени Бога лишают жизни, и лишают так, что ужо есть сомнения, как может человече до такого додуматься, какими изуверскими способами расправляются с несчастными. А коли и признается человек, даже в том, чего не было, то ему прямой путь на эшафот, и всё это на потеху публике. Но так быть не должно. Не правильно это…. Прежде надобно бы выслушать заблудшего, а со Словом и раскаяние приде….
Он взмахнул рукой, от чего замерзший рукав рясы громко «стукнул» о штаны.
– Вот как учит Православная Вера, бо свидетельствую я, что Она есть Правда….
Огромного вида всадник, в развевающихся бесформенных одеждах, голову которого скрывал капюшон, накинутый поверх арабского тагельмуста, что закрывал лицо, сидел верхом на таком же, огромном коне чёрной масти покрытым бесформенной плотной чёрной попоной. Он появился из тёмного леса, расположенного за полем, что пугал своей мрачностью и размытыми очертаниями в тусклом лунном свете. Порывы ветра и движения рук иногда распахивали плащ, под которым обнажалась статная фигура, одетая в плотный стёганный акетон и безрукавный сюрко перехваченный ремнём. Ноги защищали плотные штаны и высокие ботфорты. Расположившись за спиной Серафима, он слушал слова священника, не выдавая, но и не скрывая своего присутствия. От долгого стояния на принизывающем ветру, конь иногда встряхивал гривой, переминаясь с ноги на ногу.
Знал ли, или же догадывался священник о всаднике и таившейся для него смертельной опасности, сказать трудно. Можно лишь предположить, что боялся он лишь одного…, нет, не смерти, как ни странно… Он боялся того момента, когда наступит невозможность сказать всё, что ему хотелось.
– Кто скажет мне против? Выходь! Не боись, пальцем не трону, говори, коли есть что сказать, а я выслушаю, будь ты немец- латин, басурман али другой инородец! А може ты выбрал себе господином тёмную силу, так и для тебя слова найдутся. Захочешь ударить меня, так ударь, а я стерплю, и зла держать не буду. Но Веру мою не тронь! Веры, что от Христа не касайся, коли имеешь грязные помыслы или суждения. За себя, русский человек тебя простит, он такой, а вот за Христа не обессудь…. Не веришь? А спроси, хоть немца, хоть поляка, а хоть турка или свия…. Много тут всяких было, да только где они сейчас? Слышишь меня?
От очередного порыва ветра густой дым обдал лицо батюшки, в глазах сильно защипало, и тут же покатились слёзы. Он прервался на полуслове от того, что зашёлся сильным кашлем. От смрада пожарища конь громко захрипел, звеня сбруей и, несколько раз встряхнул головой. Словно успокаивая животное, всадник прикрыл ноздри коня, а затем провёл рукой по шее.
– Я знаю, что слышишь мои слова, хоть и не вижу тебя. Выходи, кто бы ты ни был, хошь с мечом, хошь с пистолем, а моё оружие супротив тебя будет Слово. И такое Слово, которое всему начало. И было Слово от Создателя, а посля от Спасителя и от Святого Андрея было Слово, что посеял зёрна Христовой Веры. И ходил ногами Андрей там, где стоит сейчас Киев, где есть сейчас вся Православная Русская земля. Так убей меня, но что скажу, ни вытравить, ни выжечь не сможешь. Сильную власть имеет Слово и мои убеждения.
Холодный и колючий снег, смешанный с дождём беспощадно хлестал по лицу. Серафим словно чувствовал, что находится на грани помешательства.
– Не за Веру действия мои, а вопреки, прикрываться Богом не стану, тут я смутьян и отступник, решившийся на подобное и сам отвечу. А коли надо, так и в геенну сойду не дрогнув. То огнём я сделал, с солдат обучен этому умению, – он указал рукой на лежавшую торбу, в которой принёс несколько самодельных гранат, – А сделал, чтобы спалить бесовское гнездо, чтобы другие на себя грех не взяли и не держали бы ответ до седьмого колена.
Он наклонился к земле, зачерпнул ладонью снег и приложил комок к губам.
– Ведомо мне стало, что прихожане мои стадно замыслили недоброе по неразумению, а тут я один и ответ мне одному держать. А они, ослеплённые ненавистью, совсем забыли про деток своих, коих я при крещении на руках держал да благословение давал. Вот ведь какой грех на себя взял. Потому как нет у меня ни жены, ни ребятишков, нет никого кроме Бога, вот я к нему и отправлюсь, как призовёт, а там уж пусть Он решает, как со мной поступить, – Серафим повернул голову в сторону хутора и крикнул, указывая на пепелище, – Ну, этого вы хотели…? Теперь довольны…? Господи, покарай меня! Разверзь небеса и порази молнией в назидание тем, кто замысливает недоброе.
Но небеса не разверзлись, а наоборот, тяжёлые тёмно-серые облака, словно льдины в весенний ледоход, наползали одно на одно, и казалось, что вот ещё немного и обрушится вся эта чудовищная масса на землю.
– Виновен я! Каюсь и присягаю, что весь срок, который мне отмерен, обуток не одену, а через то, буду ходить по земле босым и других одёж не одену, кроме тех, чтобы прикрыть свой срам.
Повернувшись боком, с металлическим звоном, всадник медленно достал из ножен меч- каролинг, занеся его над головой священника. Затем, примериваясь, переместил клинок к шее, словно через мгновение собирался нанести страшный смертельный удар. Увидев на шее Серафима цепь от креста, он поддел её своим оружием, приподнимая вверх, от чего распятие оказалось у самого подбородка священника. Но, через мгновение, благодаря идеальной ровности клинка, цепь соскользнула на прежнее место.
– Верую, Верую в Тебя, Господи! – воздел к небу руки батюшка.
– Повороти-и-ись…, – прозвучал страшный хриплый голос.
В какой-то момент, на небе показалась Луна, осветив всадника и коня с густо вырывающимися струями пара. Поймав отблеск, меч покрытый инеем, на мгновение сверкнул тысячами искр. Пытаясь совладать с телом, охваченным жуткой лихорадкой, Серафим опустился на колени.
Раня ладони и обдирая в кровь пальцы, он зачерпнул несколько комьев земли и, поднеся их к лицу, буквально впился кровавыми губами, приговаривая:
– Земелюшка моя, не отвергай меня, прими, коли срок мой вот тут закончится. Прости бывшего солдата и божьего слугу. Прими моё покаяние и упокой грешника…. Устал я…. Преждь хотел на богомолье уйти, да видно судьба такая тут остаться.
– Повороти-и-ись…, – вновь раздалось за спиной.
Он выпрямился и, трижды осенив себя крёстным знамением, поднялся на ноги стараясь удержать равновесие. Затем, поцеловав крест, медленно повернулся.
«Хр-р-ппп…» – прохрипел конь мотнув мордой и потянулся к священнику.
Всадник молчал, так же держа меч на вытянутой руке. Только сейчас остриё почти касалось горла Серафима.
Он осторожно протянул руку и провёл ладонью по бархатному носу коня, покрытого инеем.
– Потому конь под тобой, что не обладает умом сообразно своей красоте, а ко мне видишь-ка, тянется, – произнёс священник, прижимая Евангелие к груди, – Ну, что решил со мной сделать? Мечом убьёшь, али к седлу привяжешь, и по полю будешь таскать, покуда не натешишься? Делай, что задумал, но от своих слов я не отступлю. И лик свой скрываешь, потому что боишься меня. Так мыслю, что покоен ты, покуда верхами сидишь, а сойдёшь на землю, так будет она гореть у тебя под ногами. Помяни моё Слово. Ты вор и разбойник! Недась, загиблые…, заколотый вилами да повешенный, твоих рук дело?
Конь переступил с ноги на ногу.
– … а малое дитя да мать…, его, за что ты головы лишил и посадил на кол, а её повесил…, за что страшную смерть им уготовил. Они что тебе сделали? Али ты думаешь, что неподсуден? Али ты сам себя назначил в судьи? Бьёшь тех, кто стоит на коленях, малых да сирых. Ну, вот я встану, но не перед тобой, перед Богом встану, а с тобой биться не буду, потому что ты не враг мне. Враг- достойный соперник и заслуживает уважения, победить его, вот что есть доблесть для воина, а ты…. Ты, нет, ты не достоин, ты грязный убийца. Так что можешь убить меня, а победить тебе не удастся.
Меч взвился в воздух и плашмя с силой ударил Серафима по голове, от чего заливая глаза, ручьём потекла кровь. Он качнулся, но устоял на ногах, инстинктивно зажав рану. Евангелие упало на землю.
– Не убил тебя, потому что ты повернулся ко мне, хоть и вижу, как тебе страшно, – ответил всадник, – А потому знай, семя зла, родит колос! Колос же дале сыпнет в землю другие семена…. Так кто из нас зло, кто принёс первое семя?
Привстав на колено, Серафим с трудом поднял книгу. От тяжёлого дыхания бешено колотилось сердце. Под сильным порывом ветра, ледяными сосульками качались длинные волосы. С посиневших от холода разбитых губ, вытянувшись свисала кровавая слюна. Он ждал смерти.
– Бей же, чего медлишь, бесовский опричник, я тебя не боюсь, – заходясь, произнёс он, но ему никто не ответил.
Наконец выпрямившись, он инстинктивно поднёс к лицу ладони с посиневшими ногтями, чтобы согреть хоть немного своим дыханием и сквозь пелену из снега и дыма, увидел медленно удаляющуюся конную фигуру, которая словно плыла по полю. Подобие улыбки осветило изуродованное лицо.
– Вот что есть Слово. Кто бы ты ни был, но твою спину я вижу, хоть и ты был при оружии и я при оружии…, – он выставил вперёд Евангелие, – «Иди и увидишь!». Так сказал Спаситель Андрею, значит и мне след подобно поступить.