– Разве судьбу надо так тщательно искать? – съязвила Помона.
Но подловить Ти-Цэ и разуверить в разумности предопределенности всего сущего не получилось.
– Свою женщину мы не то чтобы ищем. Мы ее узнаем. По запаху. – Ти-Цэ указал на свой широкий приплюснутый нос. – Но вот беда: женщина должна почуять тоже. В сезон спаривания запах от их шерсти очень сильный, а у нас – слабый круглый год. Довершает трагедию тот факт, что обоняние у нас само по себе куда сильнее, чем у самок. Нам суженную учуять ничего не стоит, а вот им – суженного… – Ти-Цэ покачал головой. – В общем, очень сложно. Для этого нужно подобраться к даме вплотную.
Помона начала понимать. Ее улыбка расползалась все шире.
– И даме это не очень нравится?
– Не то слово! Она ревностно охраняет древо своей семьи от чужаков. И именно чужаком ты выглядишь для самки, когда она видит тебя впервые, околачивающегося у корней ее дома с голодными глазами. Приходится включать хитрость, чтобы добиться своего. Но это того стоит, – добавил он невольно.
Помона подобрала под себя колени. Она чувствовала, как щеки охватывает жар.
– Стражи уезжают раз в год домой? К своим женщинам?
– Если бы раз в год. Мы поочередно возвращаемся в Плодородную долину раз в три года. Я не видел свою супругу уже два. Моя очередь навестить ее подойдет только в следующий раз.
– Вот как. – Она помолчала. – А ты по ней скучаешь?
Лицо Ти-Цэ медленно расправилось. Помона наблюдала за его преображением, и вновь почувствовала, как щемит в груди.
Ти-Цэ опустил глаза. На его лице застыло выражение светлой, трогательной грусти.
– Да, – одними губами произнес Ти-Цэ, – скучаю.
Он затолкал остатки персика в рот и утер сок с подбородка.
21
Увечье в последнем бою
Всего несколько часов назад заслужившие право называться мужчинами йакиты ворвались в Плодородную долину. Долгие годы они были друг другу больше, чем братьями, и вот уже разбегались в разные стороны как чужие один другому, одержимые запахами, которые не могли перебить даже обильно цветущие персиковые древа.
Широкая улыбка ни на мгновение не сходила с лица Ти-Цэ. Годы обучения и испытаний остались позади, и он чувствовал, как с каждым новым прыжком оставляет их все дальше и дальше. Боль совсем свежих ран забылась, усталость растворилась в бурлящей крови. Осталось только ощущение невероятной легкости и гибкости всего его напоенного соками молодости тела. Он бодро несся мимо древ и на потеху бывалым любовникам поднимал вокруг себя метель из розовых цветов.
Ти-Цэ бежал так быстро, что два тяжелых белых локона, не говоря уже о коротком третьем посередине, стояли столбом. Топливом ему служил воздух, насквозь пропитанный ароматом готовых дать потомство женщин. Каждый глубокий вдох заставлял его тело трепетать. Ти-Цэ запрокидывал голову и сворачивал шею, чтобы разглядеть на мелькающих ветвях самок, уже в объятиях мужчин или свободных от оных.
Но Ти-Цэ не останавливался перед их древами. К свободным самкам придут их суженные. Его же судьба была где-то дальше, и он был готов пробежать всю Плодородную долину вдоль и поперек, лишь бы найти среди тысяч свою женщину.
Нос по ветру – на поиски любви!
***
Ми-Кель ходила по ветви вниз головой туда и обратно. Все вокруг выводило ее из себя, начиная от зуда и заканчивая взглядами восседающих в объятиях друг друга родителей.
Линька сводила ее с ума. Никогда прежде с Ми-Кель не случалось ничего подобного. Каждый год она наблюдала за тем, как облазит мать, но, когда у нее самой от каждого почесывания начало отваливаться по целому клоку волос, девушку охватил страх и безудержное отвращение. Ми-Кель чувствовала себя больной лишаем птицей, хотя на месте старой шерсти и показывалась другая – короткая, свежая, мягкая шерстка.
Линька матери закончилась еще вчера, и теперь обновленная, яркая как цветы древа, она сидела в кольце скрещенных ног отца. Самка игриво запрокинула голову на плечо супруга, пока он поглаживал ее душистое плечо.
Родители сказали Ми-Кель, что в этом году она разделит свою ветвь с мужчиной, но девушка только угрюмо фыркала. Не это ей было нужно. И пусть чужак только попробует дотронуться до нее. Дрожь берет от омерзения! Все, в чем она нуждалась, это чтобы закончилась проклятая-проклятая линька…
Ми-Кель издала полный досады и раздражения вопль. Она долго терпела, но зуд был сильнее всех ее усилий. Ми-Кель спрыгнула на свою ветвь, ближайшую к земле, куда велели спуститься родственники еще месяц назад, и повалилась на спину. Она отчаянно пыталась почесать ее всю разом об жесткую рельефную кору. Шерсть сыпалась из-под нее и, подхваченная ветром, уплывала вдаль.
Забрав свое, зуд отступил. Ми-Кель несчастно оглядела свои плечи. Линька закончилась, и теперь она изучала свою новую, легкую и короткую как пушок шерсть. Она блестела и сладко пахла, почти не ощущалась на коже, но Ми-Кель чувствовала себя как никогда незащищенной и какой-то… скользкой. Такую наготу ничем нельзя было прикрыть.
Чтобы успокоиться и хоть на что-то отвлечься, Ми-Кель содрала с ближайшего сука горсть розовых цветов и затолкала в рот. Она пережевывала их, пока от вязкой массы во рту не замутило. Девушка выплюнула горький липкий ком и меланхолично укрепила им стенку давно готового гнезда. За время линьки она сжевала столько цветов, что хватило на жилье.
Уши резанул долетевший до нее снисходительный смех родителей. Глаза Ми-Кель увлажнились. Если бы только мог весь мир разом оставить ее в покое!
Она уткнулась лицом в ладони и залилась слезами.
Отец тем временем несдержанно поцеловал супругу в шею, осторожно, чтобы не задеть бивнями, и крепче обнял за талию. Мать перехватила его взгляд.
– Думаю, нам уже пора, – сказал он и погладил ее под грудью.
– Но Ми-Кель…
– Не мучай меня. – Отец провел пальцами по внутренней стороне бедра самки и сорвал коварный смешок. – Ты ведь знаешь, что будет лучше ее сейчас оставить. Давно пора…
– Исчезните, сделайте милость! – взвизгнула Ми-Кель. Она жгла их взглядом, полным бессильной ненависти.
Родители переглянулись между собой. Их мнимое понимание еще больше выводило Ми-Кель из себя. Знают, мол, сами были молодыми. Вот только ничего они на самом деле не понимают.
Ми-Кель вновь захлебнулась рыданиями.
– Ладно. – Отец поднялся на ноги с матерью на руках. – Не плачь, родная. Он обязательно придет.
– Никого не пущу на древо! И не надейтесь! – вопила она и стучала кулаками по коленям. Кто только дал им право думать, что они хоть что-то знают о ее настоящих нуждах?
Мать и отец бросили последний взгляд на рыдающую Ми-Кель, улыбнулись друг другу и скрылись в гнезде. Ми-Кель продолжала громко плакать. То ли потому, что в самом деле была безутешна, то ли кому-то на зло.
***
На Плодородную долину опустился вечер.
Ми-Кель давно замолчала. Она мрачно глядела вниз и обнимала колени. Родственники разбрелись по гнездам, на соседних древах тоже никого не было видно. Кончики ее длинных ресниц уже начинали мерцать мягким зеленым свечением, в тон к огонькам сотней притаившихся меж цветов светлячков.
Несколько раз мимо древа Ми-Кель пробегали те самые молодые йакиты, о которых рассказывали родители. Они не были такими же матерыми, как отец, но их габариты все же заставляли ее отступать в листву погуще. У некоторых Ми-Кель подмечала еще свежие раны, но только мельком, потому что припадала к ветви всякий раз, когда те приближались. Но юноши пробегали мимо и высматривали кого-то другого. Тогда Ми-Кель гордо выпрямлялась и провожала беглеца презрительным взглядом. Правильно. Пусть идет. А через три дня родители выйдут из гнезда и застанут ее в одиночестве. Она в сердцах крикнет: «А я говорила!» и злорадно рассмеется в их озабоченные лица.
Третий, четвертый и наконец пятый обогнули ее древо стороной. Вечер сменился ночью. Ми-Кель ползала взад и вперед, от гнезда, в котором жила отдельно уже некоторое время, до ствола и обратно. От чего-то на душе у нее было паршиво. Самое время лечь спать и забыться, вот только Ми-Кель не надеялась так скоро уснуть.
Заскучав, она потянулась к персику и сорвала его с ветки. Жевать цветы больше не тянуло: с последним выпавшим волоском на место злости и раздражению пришла опустошенность. Она вонзила зубы в податливую кожицу и стала сосредоточенно заедать грусть.
***
Дыхание Ти-Цэ перехватывало от нетерпения. Полдня назад редкий ветер принес ему клочки шерсти с самым необыкновенным запахом из всех, что ему доводилось чуять. Как одержимый он спешил найти источник сводящего с ума аромата. Он бросался с одной тропы на другую, скакал по деревьям, лианам, и рвался вперед. Его выворачивало наизнанку от одной мысли о том, что где-то здесь, почти под самым носом, томилась ожиданием девушка, страдала от нетерпения, как Ти-Цэ, но не могла сдвинуться с места и была вынуждена его так долго ждать.
Но вот наконец, аккурат к наступлению ночи, он ее нашел.