Собаке не хотелось идти домой, но она смиренно последовала за хозяином. Срезая путь, Юрий Петрович быстрым шагом, спешил к дому напрямик, скомкано и нервно думая о происхождении неожиданно свалившихся ему в руки деньгах. Размышления приводили его к логическому и единственному выводу, что происхождение их не может быть чистым: такие суммы не прячут в отверстиях фундамента, видимо у владельца денег в этом была некая срочная необходимость. Осмыслить окончательно, как деньги попали в продух, он не мог, мысли его кружились. Ему и верилось и не верилось, что у него в кармане лежит такая большая и нужная сумма денег.
Сунув руку в карман, он ощупал пачку, крепко сжал её, и зашагал ещё быстрее, будто боясь, что всё вдруг изменится и окажется болезненным наваждением. У дома он остановился, и со слезами на глазах, проговорил:
– Господи, если ты услышал мои мольбы и послал мне эти деньги, то благодарю тебя милостивый, а если это не твоих рук дело, а какая-то фантастическая и мистическая случайность, я всё равно их возьму и буду всю оставшуюся жизнь просить прощения у тебя за то, что возможно взял чужое.
Он наклонился и ласково погладил Жулика:
– Спасибо тебе мой благородный и добрый пёс, спасибо. Какую же нужную дичь ты поймал! Пошли скорей домой, ты, дружок, достоин царского обеда.
Глубоко вздохнув, Юрий Петрович, неожиданно обнаружил, что боль под лопаткой прошла, дышится ему легко, тяжёлые мысли исчезли. К нему вернулся лучший друг и спасатель человека – ирония. «Деньги иногда могут быть самым действенным лекарством», – сказал он и рассмеялся.
Дома, раздевшись, он прошёл на кухню, попросил у дочери воды и жадно напился. На вопрос дочери: «Холодно там, пап?», ответив ласково: «Нет, Котик, погода сегодня преоотличнейшая», подошёл к телефону, набрал номер, подождал, когда ему ответят и сказал: «Владимир Яковлевич? Простите меня, ради Бога. Обстоятельства неожиданно изменились, так что наш с вами обмен не состоится. Извините ещё раз, так уж получилось»
На недоуменный и изумлённый взгляд дочери, Юрий Петрович, думая о чём-то своём сказал, улыбаясь: «Воистину милостив».
Максим
На Апраксином Дворе покупатели ходили с осторожностью, переваливаясь, как пингвины по наледям на асфальте, чертыхались. Было шумно, тесно и скользко. Торговля кипела. Предновогодний ажиотажный спрос, несмотря на холод, поднимал настроение торговцев, среди которых преобладали небритые кавказские лица. Весело скалясь, они зазывали покупателей к прилавкам заваленных импортным ширпотребом, балагурили, согревались чаем и кофе, который разносили шустрые разносчики в термосах. Некоторые, – это было заметно, – «согревались» не только чаем.
Максим, как и все, ходил осторожно, разглядывал товары, интересовался ценами. Чёрную утеплённую кожаную куртку с меховым воротником он купил по удивительно низкой цене и сразу надел её, выбросив свою старую в мусорный бак. Вслед за курткой в мусорный бак полетели его рваные кроссовки, джинсы, свитер и рубашка. Он переоделся в закутке за контейнерами торговцев, сбрызнулся купленным дезодорантом, зашёл в какой-то магазинчик, оглядел себя в зеркало и остался доволен своим видом, подумав уныло: «Зубы выдают профессию, нужно будет хотя бы пеньки вырвать».
Прикупив ещё связку тёплых носков, бельё, кожаную утеплённую кепку с «ушами», шампунь, два блока сигарет, и утеплённые печатки, он стал пробираться к выходу. На одном из прилавков взгляд его задержался на ряде пуховых женских свитеров. Он спросил цену, свитер стоил смехотворно дёшево. Подумав о Лане: «Ходит, как лахудра бомжовая», он купил и свитер.
Временами он испытывал к Лане странную жалость. Казалось бы, изменённое большим наркотическим стажем сознание и гнилой мир, в котором он варился должны были сделать своё обычное дело – лишить его всяких чувственных сантиментов, оставив лишь хитроумное лукавство, изворотливость, лживость, бездушность в отношениях с собратьями по несчастью, особенно, когда дело касается удовлетворения зова крови, требующей подпитки, но хотя он и держал Лану в узде и частенько бывал с ней груб и бесцеремонен, временами жалел.
Она виделась ему глупым щенком выброшенным на улицу, безвредным, не способным на гнилые штучки ребёнком. И тогда в нём, обычно под кайфом, случалось какое-то тепление и оттаивание. Такое с ним происходило нечасто, но какая-то незримая связь с этим жалким, потерянным человечком существовала. Лана же, в момент его душевных потеплений, будто чувствуя их, могла забраться к нему в постель, сворачивалась клубочком, говоря: «Макс, я с тобой полежу немного, ладно? Так одной тяжело жить». Макс благосклонно пускал её, говоря: «Полежи, воробей ощипанный».
Весу в ней и, правда, было с воробья. Она истаяла за последние три-четыре месяца на его глазах, но ни на что жаловалась. Пристроившись рядом с ним, она лежала, почти не дыша. Не спала, просто лежала с открытыми глазами. Никакого сексуального желания к ней у Максима никогда не возникало («тронутое» Эдиком отвращало), не было этого и с её стороны. Недавно он спросил её: «Тебя, что ломает? Что за частые «изменки» у тебя в последнее время? Чего ты постоянно шугаешься на пустом месте, чего боишься?» – «Да чё-то страшно мне временами становится. Иногда ужасно хочется просто с живым тёплым человеком полежать, Эдик – мерзляк, он в одежде спит. Когда я была маленькой, мне нравилось с бабушкой спать. Она была толстая, горячая и мягкая, как перина. Меня за ней, как за горой, совсем не было видно. Я лежала и думала, что пока лежу с ней, меня никто не обидит. Когда она умерла, мне было страшно, я плакала, боялась темноты, не спала. Меня по врачам родители таскали. Один врач был ласковый, я ему сказала, что осталась без бабушки-защитницы и боюсь жить. Он меня погладил по голове и сказал, чтобы я не боялась, что бабушка не умерла, она с небес всё видит и остаётся моей защитницей. Я тогда перестала бояться. А теперь мне опять страшно. А недавно, Макс, я подумала, что мне нужно было умереть с бабушкой, что классно было бы вообще не вырастать, в натуре, остаться девочкой маленькой, лежать себе с бабулей, с ней и умереть, а Максим?»
Максим глянул на неё удивлённо, думая: «Сдвигается голова и что-то подозрительно она исхудала за последнее время».
Укладывая свитер в пакет, пришла к нему неприятная мысль, уже смутно приходившая к нему сегодня, о том, что героин в этот раз совершенно не «геройский», а максимально «разбодяженный». Эта мысль спровоцировала очередной приступ раздражения и неустойчивого настроения: благодатное действие наркотика в этот раз испарялось быстрее, чем обычно. Впрочем, он отдавал себе отчёт и в том, что при его стаже, время между приёмами доз естественным образом сокращается.
Героин давно всё расставил по своим местам. Его тело давно уже не принадлежало ему. «Хозяин» не терпел промедления, он всегда требовал «еды», убивая все другие мысли, его рабы должны были держать нужный уровень. Человеку требуется воздух для жизни, он начинает задыхаться при его отсутствии, воздух наркомана – его доза. Все мысли обращены к ней и непременно наступают моменты, когда он готов продать за неё душу.
Благодушное настроение таяло, раздражение нарастало. Он, не сдерживаясь, грубо выругался, столкнувшись с девушкой, которая поскользнулась, и чтобы не упасть, ухватилась за него. Его слегка потрясывало, несмотря на то, что теперь он был тепло одет. Он знал, что дело здесь не в холоде, а в том, что время кайфа убегает, сокращается, что ненасытный червь, сидящий в нём, проголодался и принялся пожирать его тело, требуя подкормки, что чуткий таймер подаёт тревожные сигналы.
О смерти он думал с равнодушием, давно осознав, что это с ним может случиться в любой момент. Страшней смерти было отсутствие дозы – это и была сама Смерть. Многие из тех, с кем ему доводилось делить шприц, давно сгинули. Узнавая о смерти того или иного коллеги через «почту» сообщества, он никогда не ходил на похороны. Один раз он сам видел умерших от передозировки. Это случилось в одной из квартир, где он, блудный сын, провёл пару ночей, и где за день до этого, его самого основательно «тряхнуло».
Зайдя утром в комнату, в которой спал с подругой хозяин квартиры, он хотел его разбудить для того, чтобы тот закрыл за ним дверь. Парень лежал на спине с открытыми остекленевшими глазами, в уголке рта застыла красноватая пена, на сером, будто присыпанном просеянным цементом лице застыла мука. Максиму хватило одного быстрого взгляда и «мурашек» по спине», чтобы понять, что он мёртв. Но ему показалось, что девушка жива и спит. С надеждой он наклонился к её открытому рту и испуганно отпрянул. Он знал, где лежит героин, забрал его, отыскал и прикарманил деньги и какие-то золотые украшения.
Героин заменял ему жизнь. Не могло идти речи о простых человеческих устремлениях: о продолжении рода, семье, работе. Случайные подруги были лишь половыми партнёрами и участницами наркотического безумия. Ни разу у него не возникало желания покончить с наркотиками, выбраться из этого заколдованного круга, в котором приходилось жить в обнимку со смертью, где кроме «комфортной» смерти от передозировки, существовало множество других факторов, способствующих непредвиденному расставанию с жизнью. Некоторые его товарищи пробовали лечиться, но большинство после лечения брались за старое; другие уходили в монастыри, пропадали на время из поля зрения Максима, но не редко часть из них возвращалась назад в сообщество.
Он давно перестал интересоваться судьбой своих родных. Полгода назад он случайно встретился с матерью. Это было на Гражданке рядом с домом, в котором она жила. Он приезжал в надежде расхумариться к знакомым наркоманам. У них ничего в этот момент не было и он стоял в мучительном раздумье, спрятавшись от метели за газетным киоском. Его ломало, он лихорадочно думал, где можно достать наркотик и неожиданно увидел свою мать.
Понурая, в каких-то нелепых роговых очках, в старой куртке ярко-жёлтого цвета она задумчиво брела, как незрячая, с пакетом в руке. Подойти к ней, обнять, поинтересоваться её здоровьем, поговорить, ничего этого в его голове не возникло, но зато мгновенно пришло другое решение: это была реальная возможность разжиться какими-то деньгами.
Прихрамывая, он приблизился к матери сзади и жалобным тихим голосом произнёс: «Мама». Мать обернулась сразу. Лицо её унылое и замученное ожило, глаза вмиг наполнились слезами. «Максюта! – воскликнула она. – Сынок! Живой! Ну, что же ты делаешь со мной? Неужели нельзя хоть иногда сообщить о себе? Пойдём, пойдём домой. Тощий-то какой, одет худо, Боже мой! Пойдём, я картошечки собиралась пожарить с грибами, за постным маслом ходила…»
На мгновенье, недовольно ворча и ругаясь, демоны покинули Максима, ему захотелось прижаться к матери и заплакать, как маленькому. Но уже в следующее мгновенье они яростно вцепились в него, овладели своей собственностью, а он, сделав печальные глаза, тихо сказал: «Привет, мама».
Мать обняла его, прижала к себе, от неё пахло чистой стираной одеждой и домашним уютом. Сжимая его руки, она что-то горячо и быстро говорила, он же кивал головой и ожидал момента, когда можно будет вставить слово о деньгах. Он сказал ей, что шёл к ней, но поскольку они увиделись, то уже нет надобности заходить домой. Он-де сейчас лежит в больнице (проблемы с печенью), и ему срочно понадобились деньги на лекарства (сама знаешь, какие сейчас у нас больницы). Говорил он всё это, потупив взор в землю, иногда поднимая на мать глаза, в которых стояли натуральные слёзы, добавив в конце, что непременно зайдёт и занесёт деньги, когда выпишется из больницы.
Мать трясущимися руками достала из кармана обтрёпанный кошелёк, отдала ему всё, что в нём было, что-то чуть больше тысячи рублей, задержала его руку в своей, говоря: «Максюта, давай поднимемся к нам, я ещё денег добавлю, я вчера пенсию получила». Лицо её было печально, глаза слезились. Он, быстро ответил, что этих ему денег вполне хватит, чмокнул мать в щёку и быстро пошёл прочь. Он обернулся на её тихий окрик: «Максюта…», хотел улыбнуться, но не смог: его так ломало, что вместо улыбки вышла гримаса. Махнув рукой, он скрылся за углом дома.
– – —
Молодой и разбитной водитель старого «Москвича» нагло заломил двойную таксу. Максим не стал торговаться. Он чувствовал себя разбитым и усталым, первые признаки близкой ломки, раздражительность и нервозность, гнали его домой.
В дороге он мысленно подгонял водителя, хотя тот ехал споро. Хамоватый парень крыл матом пешеходов и водителей, весело заговаривал с ним, но он отвечал ему неохотно и односложно, а потом и вовсе показал, что не испытывает удовольствия от общения с ним, откинул голову на подголовник и закрыл глаза.
Он делал вид, что дремлет, но страдания уже подступили: он мёрз, крутило живот, болели колени.
«Печку включи посильней», – попросил он водителя, не открывая глаз. Тот удивился: «Да она и так жарит во всю», и включил вентилятор печки на большие обороты.
Иногда Максим разлеплял глаза, сонно поглядывал на дорогу и вновь их закрывал. Он с раздражением думал об «иждивенцах»: ненавистном Эдике и дурочке Лане, от которых давно нет никакого прока, о том, что в этой ненасытной компании, деньги, сколько бы их ни было, разлетятся быстро. Его «коллеги» плыли по течению в утлой лодке, где кормчим был он. Ни Лане, ни Эдику денег было взять неоткуда. Родители Эдика и Ланы давно сменили замки в своих квартирах, встреч с ними не искали, фактически отказались от них. Маленькая команда полностью зависела от его инициатив, безропотно выполняя его идеи. Думал он и о том, что будь сейчас лето, он непременно махнул бы куда-нибудь на юга, к морю, и там с интересом потратил бы свои деньги, но на горизонте была долгая питерская зима, а у Эдика имелась тёплая квартира, в ней, как в норе, можно отлежаться до весны. Куда-то сдвигаться не хотелось, сейчас ему хотелось роздыха.
Он заторможенно прокручивал в голове варианты своих дальнейших действий, их набор оказался мизерным. Возникла острая дилемма: остаться у Эдика и тратить деньги на всю компанию (тогда они быстро разлетятся), или уйти на время и снять где-нибудь тихий угол, в этом случае денежки уходили бы только на себя любимого, а срок благополучной жизни удлинится. После, когда деньги закончатся, можно было бы вернуться к Эдику, наплести с три короба (менты выловили, в больницу попал), – да мало ли чего можно будет наплести? И хотя в его рассказы не поверили бы, но обратно бы взяли, нужно было только прийти с «подогревом», ну, а трусоватый Эдик не посмел бы ему перечить. К этим мыслям примешалась неожиданно удручающе «весёлая», но трезвая мысль: план может быть и не плох, но концовка, по сути, неопределённа: так далеко загадывать, прогнозировать «завтра», придумывать многоходовки для наркомана со стажем – невыполнимая задача с бесчисленными неизвестными. Максим это давно хорошо усвоил, понимал и то, что «завтра» Эдика с Ланой тоже подвешено в пустоте, прогнозировать будущую отлёжку в квартире Эдика, не реально.
Он ничего не решил. Дилемма повисла в воздухе неразрешённой. Сейчас требовалась «подпитка» и сиюминутное решение могло быть единственным: эту ночь он проведёт в тепле у Эдика, а завтра с утра, вновь вернётся к этой теме и окончательно решит, что делать. Но и это решение успокоения не принесло, голова разболелась сильнее, остались смутные гложущие ощущения безысходности и нехороших предчувствий того, что никаких решительных действий он не сделает, а останется жить у Эдика: перемен, вообщем-то, не хотелось, перемены – напрягали, страшили, создавали неудобства. Глаза он открыл от голоса водителя, толкнувшего его в бок:
– Слышь, кирюха, подъём. Приехали. Бадаева улица. Где тебе тормознуть?
Максим сонно огляделся.
– Здесь. Только ты к последней парадной подкати, братан.
– Слушай, командир, – водитель недовольно скривился, – может, ногами дойдёшь, а? Здесь можно без подвески остаться – ледяные колдобины на колдобине.
Максим взметнулся с искривившимся от злобы лицом.
– Я не понял?! Бабки, значит, в тройном тарифе зарядил, а мне ноги обламывать предлагаешь? За лоха меня держишь, бомбила? Подвеска у него дорогая! Да по твоей сраной машине разборка давно плачет.
Парень помрачнел, обиженно проговорив:
– Ну, люди пошли, ващще! Два шага не пройти, блин горелый.
Максим стал закипать.
– Давай к последней парадной я сказал.
Водитель глянул на него и больше спорить не стал. На первой передаче он аккуратно подъехал к парадной. Максим, выходя, выругался и так хлопнул дверью, что машина качнулась.
Рыская глазами, он открыл входную дверь. Поверх почтовых ящиков лежала стопка потрёпанных книг, перевязанная крестообразно верёвкой, он прихватил её.
Проехав на лифте на этаж выше, он спустился по лестнице на свой этаж, крадучись прошёл к двери, встав на цыпочки, вытащил из короба заветный пакетик и неожиданно противный голосок в голове издевательски проговорил: «Решаешь, решаешь, а вот прямо сейчас, какой-нибудь любознательный чудила, возможно, заглядывает в твою замечательную банковскую ячейку».
Максим заскрипел зубами.