– В наш дом ударила молния! – крикнул мой отец, предваряя любые расспросы. – А его семья там…
Я похолодела.
– Нил Федорович, вы остаетесь за главного! – распорядился Джон Иванович. – Простите, господа, но обстоятельства…
– Я могу пойти с вами, – предложил Гофман.
– Благодарю вас, но мы справимся сами. По крайней мере, – добавил Джон Иванович, – я очень на это надеюсь…
Он вместе с моим отцом скрылся во внутреннем помещении, где имелся отдельный выход для служащих. Пастор надел очки и повернулся ко мне.
– Дайте мне четыре копеечные марки, пожалуйста… Благодарю вас.
Я взяла деньги, положила их в кассу и умоляюще покосилась на Крумина.
– Идите, Анастасия Михайловна, – вмешался Гофман. – Все равно, какие сейчас посетители?
И я выбежала наружу, даже не поблагодарив его за вмешательство, а Ружка последовала за мной.
Не знаю, что я ожидала увидеть… Меня поразило, что наш дом по-прежнему стоит на месте и не обратился в груду развалин. Потом уже мне сказали, что крыша с одной стороны была черной, как сажа – наверное, оттуда и начался пожар.
Лив на цепи метался и скулил во дворе. Моего отца я нашла в одной из комнатушек. Тут же находился Джон Иванович, который успокаивал жену и детей, а в углу стояли слуги – его лакей и приходящая служанка из деревни, которые жались друг к другу от ужаса, хотя раньше не слишком ладили между собой.
– Я даже не успела ничего понять! – кричала Эвелина. – И вдруг грохот! И меня отбросило куда-то… Кажется, я даже потеряла сознание! Но хорошо, что дом не загорелся! От удара молнии бывают такие пожары…
Ружка негромко зарычала. Я подняла голову и увидела, как надо мной на потолке растет огненный цветок.
– Горим! – закричала я.
Нужно было срочно принести воды. Неменек был близко, но все равно, что за тридевять земель. Пока мы будем таскать ведра, все сгорит! И даже дождь кончился.
– Детей, детей спасайте! Вещи! Господи, что с вещами-то делать… Кошки! И Лив во дворе привязан! И мой курятник, мой огород…
Служанка бросилась спасать кур и Лива, слуга кинулся наверх – собирать вещи.
– Куда ты, дурак, – закричал отец, – чердак уже горит! Не глупи!
– Мое жалованье там! – хрипло отозвался слуга. – Все деньги…
– Джон, выноси детей! – распоряжалась Эвелина. – Я за вещами… Спасайте, все спасайте, пока можете! Настасья! Не стой столбом!
Отец побежал в свою комнату, я бросилась к себе, вытащила чемодан и принялась лихорадочно закидывать в него вещи. Ружка вертелась вокруг, но не мешала. Деньги, документы, книги, одежда, немногие предметы, которыми я успела обзавестись – например, зеркальце, купленное в местной лавке… Сообразив, я стащила с постели белье и тоже затолкала его в чемодан. В носу уже начало щипать от дыма.
– Ружка! За мной!
Мы с отцом столкнулись у выхода, кошки Эвелины бежали за нами. Я распахнула дверь, и мы все вместе протиснулись наружу.
Крыша уже полыхала. Дети рыдали в голос, собравшись вокруг Серафима. По двору метались куры, которых служанка выпустила из курятника.
– Ты все взял? – спросила я. – Ничего не забыл?
Отец поставил на землю свои два чемодана – те самые, с которыми он приехал сюда – и горько усмехнулся.
– Можешь быть спокойна, Настя. Я ничего не забыл.
Я поискала взглядом слугу, но он стоял в стороне, прижимая к груди узелок с вещами, словно окаменел. Одна прядь волос у него немного обгорела. Служанка бегала по двору, пытаясь собрать кур, и с ужасом косилась на пылающий дом.
– А где Эвелина? – спросила я.
Джон Иванович обернулся ко мне.
– Она в доме. Не хочет оставить там ни одной вещи.
– Да она же сгорит там!
Бросив чемодан, я побежала обратно в дом, но половицы возле двери уже полыхали, и я не рискнула входить.
– Эвелина! – истошно закричала я, мечась вокруг дома. – Эвелина!
– И нечего тут кричать, – прозвенел ее голос из окна, возле которого я стояла. – Держи!
И прежде чем я успела опомниться, она передала мне в окно стопку тарелок.
– Эвелина! Дом горит!
– Пустяки, выберусь в окно. Не для того мой Джон столько лет работал, чтобы я оставила все здесь!
Я охрипла от крика, умоляя ее не глупить, но она передавала мне в окно все новые и новые вещи: посуду, узлы из скатертей и простынь, набитые чем попало, и даже кое-что из мелкой мебели. Отец и Джон Иванович тоже подошли к окну и принимали то, что Эвелина спасала от огня.
Сама она согласилась вылезти в окно только в самый последний момент – за две или три минуты до того, как провалились крыша и горящий пол.
Кашляя и плача от дыма, который ел глаза, мы отошли подальше от пожарища, но никто из нас не ушел, пока дом не сгорел дотла.
– Прощай, казенная квартира, – мрачно промолвил мой отец. – Джон Иванович, что мы теперь-то делать будем?
– Я думаю, – рассудительно ответил тот, поправляя золотую цепь часов, – мы пойдем сейчас на почту. Полагаю, это будет разумнее всего.
– А мои куры? – жалобно спросила Эвелина. – С ними-то что делать?
– Пусть слуги их пока здесь постерегут. Лив и кошки тоже пусть останутся здесь, пока мы не определимся.
И мы вернулись на почту – где Крумин и Гофман, увидев наши лица, даже не стали задавать вопросов. Я села на свое место за конторкой, а Ружка улеглась у моих ног.
– Нам надо где-то переночевать, – сказал Джон Иванович. – Что с тобой? – обратился он к Эвелине, видя, что она плачет.
– Огород пропал, – пожаловалась она сквозь слезы. – Я так старалась, столько всего посадила…
Она не выдержала и разрыдалась, уткнувшись лицом мужу в плечо.