Знамеровская много пишет о сохранении обычая кровной мести среди кавказских народов, о трудности его изжить. Приводит случаи, когда их участники, отдавая дань традиции, приносили себя в жертву законам мести, рассказывает о судьбах десятков людей, причастных к этому суровому обычаю, размышляет о необходимости уважать законы горцев и о том, как власть вынуждена с ними мириться.
В своей книге Знамеровская повествует о дружеских связях и отношениях, устанавливавшихся у нее с представителями кавказских народов. С большим радушием ее приняли в тбилисском Институте истории грузинского искусства. «Ни в одном учреждении, которое я когда-либо посещала, меня не встречали так приветливо и радушно»[15 - С. 101 настоящего издания.], – отмечает она в своей книге. Без каких-либо рекомендаций ее познакомили с фондами Национального музея Грузии, пригласили участвовать в экспедиции в Сванетию. Так началась многолетняя дружба Знамеровской с грузинскими искусствоведами. В экспедиции она познакомилась с Р. О. Шмерлинг, с которой вместе ездила по Кавказу и дружила до ее трагической смерти. Такие же дружеские связи устанавливаются у нее и с армянскими исследователями. Она подробно пишет об атмосфере поддержки и взаимопомощи в туристских походах, в состав групп которых входили представители разных национальностей. Сейчас, когда дали всходы семена национальной вражды между народами и народностями Кавказа, свидетельства того, что были возможны человеческие отношения гостеприимства и поддержки, особенно важны для строительства будущего.
Гостеприимство жителей Кавказа располагало к подобному же гостеприимству и всех приезжих. В Кармир-Блуре Знамеровская знакомится с результатами раскопок Б. Б. Пиотровского. Его сотрудники по его распоряжению берут ее с собой в экспедиции в Гарни и Гегард. Позже Знамеровская с удивлением писала о том, что в Эрмитаже ее большей частью недолюбливают и если терпят, то только благодаря ее грузинским знакомым.
Наряду с путевыми впечатлениями через всю книгу проходят образы друзей Знамеровской – искусствоведов Ренэ Оскаровны Шмерлинг, Давида Георгиевича Капанадзе, экскурсоводов Элгуджи Яшвили и Гургена Стамболцяна и многих-многих других. Друзья Знамеровской – ныне известные личности, яркие представители грузинской, армянской, дагестанской культуры, вошедшие в энциклопедии и справочники. Характеристики автора позволяют представить их живыми, со всеми их достоинствами и недостатками, со всем героизмом и обыденностью, возможно, в несколько субъективных оценках, но при этом запоминающихся и метких.
Р.О.Шмерлинг (1901–1967) – один из крупнейших искусствоведов Грузии, специалист по искусству Кавказа и, в частности, Грузии. Знамеровская и Шмерлинг сдружились, заразившись горячей симпатией друг к другу буквально с первых встреч, хотя, казалось бы, они были очень разными. Знамеровская не представляла себе жизни без любви, без возлюбленного, друга, мужа. Шмерлинг практически всю свою взрослую жизнь прожила одна, только в обществе горячо любимых домашних питомцев, опасаясь за судьбу которых она, видимо, заболев желтухой, не стала обращаться в больницу и умерла. Знамеровская посвятила себя западному искусству, Шмерлинг же изучала искусство Кавказа и Грузии. Знамеровская любила жизнь и умела наслаждаться ею, Шмерлинг, как про нее говорили, «питалась святым духом». Но при этом обе они отдали себя любимому делу. Знамеровская бывала дома у Ренэ Оскаровны и оставила красочные описания ее самой, ее жилища, воспоминания о ней окружающих… Вместе они ездили в экспедиции по Кавказу; испытывая большое уважение к знаниям, опыту и таланту Шмерлинг, Знамеровская часто помогала ей перетирать на бумагу орнаменты с деревянных предметов утвари в дагестанских аулах, была свидетелем настоящих подвигов ученого по спасению произведений искусства в заброшенных селениях, уважения и почтения к ней со стороны местных жителей, знала о сложностях с защитой ее докторской диссертации. Они делили и хлеб, и кров во время своих поездок.
С Д. Г. Капанадзе Знамеровская неоднократно беседовала, бывала у него в музее, знакомилась с его хранилищем, встречалась с ним в экспедициях, читала его книги. Судьба связала Знамеровскую и с Г. А. Стамболцяном: с ним она переписывалась всю жизнь, бывала у него дома; он показывал ей Армению как квалифицированнейший гид; ему же она доверила на хранение свои рукописи, готовясь уйти из жизни. В экспедициях Знамеровская бывала вместе с искусствоведом и художником-копиистом Татьяной Сергеевной Щербатовой-Шевяковой, которой многие и российские, и кавказские храмы обязаны сохранением памяти об украшавших их росписях. Работала бок о бок с эрмитажным византинистом Алисой Владимировной Банк. Знамеровская подробно рассказывает о местных героях, например о брате и сестре, альпинистах Алексее и Александре Джапаридзе, покорителях Ушбы[16 - С. 222 настоящего издания.]. В Сухуми подружилась с семьей Ады Гулиа, вдовы писателя Георгия Гулиа, и ее матерью Марией Спиридоновной Шлаттер-Циквавой, прошедшей через сталинские лагеря и рассказывавшей о своих встречах там с А. Д. Радловой и женой Тухачевского, а также о своих соучениках по гимназии Л. П. Берии и Н. А. Лакобе. В Ереване встречалась с художником-копиистом и искусствоведом Л. А. Дурново. Описания всех этих встреч, впечатлений, бесед, совместных поездок могут стать ценным источником для изучения биографий этих незаурядных личностей.
Как уже было сказано, книга Знамеровской – бесценный источник по истории искусства Кавказа. Многое из того, о чем пишет Знамеровская, уже ушло, бесследно исчезло: это и погибшие памятники, и исчезнувшие народные традиции – тем дороже нам книга, сохраняющая их описание, сделанное любознательным и внимательным очевидцем.
Как никто, она умела охарактеризовать памятники искусства Кавказа, не только описав их, обратив внимание на их достоинства, но и найдя им место во всеобщей истории искусства, сравнив с произведениями других периодов данной художественной школы, «…к XIV веку, после монгольского нашествия, – пишет она, – золотая пора грузинского искусства прошла, оно стало огрубевшим, примитивным в провинциальных центрах, на которые распалось могущественное в XII веке царство. Это сразу бросается в глаза при сравнении работ местных мастеров с работой столичного константинопольского художника»[17 - С. 217 настоящего издания.]. Видя и грузинское, и армянское искусство, она их сравнивает и приходит к выводу о специфике каждого: «Я старалась уловить особенности и нить развития этого (армянского. – А. М.) искусства, отметив сразу грузную монументальность его сооружений рядом с большей легкостью грузинской средневековой архитектуры и, при малом развитии монументальной живописи, удивительное богатство орнаментов, изощренность и как бы металличность их резьбы по твердому камню, доходящей до ювелирной виртуозности»[18 - С. 143 настоящего издания.]. Она, хорошо знавшая искусство западного Средневековья, могла со знанием дела констатировать, что подобные армянским (нервюрным) сводам XIV в. конструкции в это время или раньше не встречаются ни на Западе, ни в Византии[19 - С. 168–169 настоящего издания.]. Это совершенно уникальная структура, может быть, уходящая корнями в сирийскую архитектуру, а возможно, не встречающаяся и там.
Знамеровская высказывает мысль о том, что только вторжение монголов не позволило византийскому, армянскому и грузинскому искусству развиться до уровня европейского искусства эпохи Ренессанса. «Меня поразили некоторые (армянские. – А.М.) рукописи, созданные перед монгольским нашествием. По проторенессансным тенденциям они стоят на уровне поздней готики, оставаясь принадлежащими византийско-православному кругу и сохраняя национальную неповторимость, очень отличную своей строгой суровостью и сдержанностью от упругой грации и плавной неги грузинских линейных ритмов, от сладостной красоты грузинских газелей с удлиненными глазами. И здесь и там все оборвалось с приходом монгольских полчищ»[20 - С. 144 настоящего издания.].
У автора «Гор и встреч» своя концепция развития восточного искусства: «Но сквозь традиции уже пробиваются веяния будущего проторенессанса, начавшегося в Византии, охватившие Восток, но так и не осуществившиеся из-за захвата Византии турками. При плоскостности фигур появляется легкая светотень, местами округляющая поверхности, смягчаются линии, более трепетными становятся краски»[21 - С. 216–217 настоящего издания.]. Она, много изучавшая и западное, и, как мы видим, восточное искусство, считала, что они двигались в своем развитии в одном направлении в сторону ренессансных тенденций отражения мира, но на Востоке этот процесс оказался прерван вторжениями сначала монголов, потом турок.
Очень важны описания конкретных памятников, сделанные нешаблонно, авторски. Например, Знамеровская описывает свое впечатление от фресок XII в. в Кинцвиси: «Гениальные отшельники и столпники Феофана Грека в Новгороде[22 - Имеются в виду росписи Феофана Грека (1378 г.) в церкви Спаса Преображения на Ильиной улице (построена в 1374 г.) в Великом Новгороде.] отступили для меня перед фресками Кинцвиси, как мрачная и сумрачная сила аскетизма перед лучезарной лирикой светлого взлета души»[23 - С. 119 настоящего издания.]. Особенно ее поразили образ царицы Тамары и фигура ангела: «Никогда я не видела ничего более прекрасного в средневековой живописи. Осуществлением ее величайших возможностей и наиболее светлых взлетов остался для меня навсегда этот ангел»[24 - Там же.]. Она точно описывает свое впечатление от росписей грузинских мастеров начала XX в. – Л. Д. Гудиашвили и Н. Пиросмани[25 - С. 111 настоящего издания.], с грустью констатируя, что многие из их монументальных работ были варварски разрушены.
Интересны оценки росписей сванов с выделением их отличий от памятников грузинского искусства: «Сванские росписи… Даже если порой мастера, их создавшие, были не сванами, они, как это часто бывает, создавали росписи, проникнутые не грузинским, а именно сванским духом. Тем более это было неизбежно для художников-сванов, учившихся у грузин, но остававшихся сынами своей страны. Это фрески более простые, более примитивные и грубые, чем грузинские, но более далекие от византийских связей, самобытные, непосредственные, наивные, суровые, героические»[26 - С. 232 настоящего издания.]. По мнению Знамеровской, в этих росписях, с одной стороны, больше примитивизма, грубости: «Абсолютно распластанные фигуры, резкие контуры рисунка, большие красные пятна охр и красных глин, торжественные, но полные динамики фигуры и жесткие лица с крупными, грубоватыми чертами»[27 - Там же.]. Но с другой стороны, в них очень выразительное нравственное начало: «Мужественная сила, гордое достоинство, героичность самих сванов запечатлены в этих святых, в этом строгом боге-воителе, который решительно оттеснил образ Богоматери – женщины – в алтарной абсиде. Но самое излюбленное – святой Георгий, Чкрак[28 - Чкрак – так сваны называют св. Георгия.], и другие святые воины, скачущие на таких условных по рисунку и цвету, но таких выразительных живых конях – красных, синих, зеленых… Грозные всадники, отстаивающие свободу Сванетии! Сколько эпической поэзии, сколько настоящего величия и настоящей, искренней, но земной веры в этом наивном и чудесном искусстве!»[29 - С. 232 настоящего издания.] – отмечает Знамеровская.
Как уже указывалось, автор подробно описывает еще сохранявшийся во многих местностях национальный костюм – и женский, и мужской. И хозяева, и хозяйки доставали из старинных сундуков свои сокровища и наряжались в них, позируя для любознательной путешественницы, фотографировавшей их.
Знамеровская познакомилась и сдружилась с жившим в Сухуми художником В. С. Контаревым[30 - С. 254 настоящего издания.]. Видела его работы, бывала у него в маленьком домике на берегу моря и описала в книге свои впечатления от встреч с этим самобытным мастером.
Безусловно, книга «Горы и встречи» является и важнейшим источником для изучения личности самого автора и понимания его научной деятельности и научных концепций развития европейского искусства. Ученый раскрывается в своей рукописи и прямо, и косвенно: и непосредственно обнажая самое сокровенное, и по своим пристрастиям и поведению в отношениях с друзьями и недругами. Вместо вступления к книге автор пишет: «Мне следовало бы назвать книгу “Горы, встречи и я”. Но добавление “я” звучит нескромно… Поэтому я его вычеркнула. Могу ли, однако, я вычеркнуть его не только из заглавия? Конечно, нет. Во-первых, я являюсь неизбежным и постоянно действующим лицом книги. Во-вторых (хотя в книге нет ничего придуманного), все объективное всегда дается, конечно, в живом описании фактов и впечатлений сквозь личное восприятие. Таким образом, книга будет в значительной мере и обо мне самой»[31 - С. 38 настоящего издания.].
Во многом для Знамеровской ее путешествия были демонстрацией ее эмансипации, реализацией ее борьбы за равноправие женщин. Ведь она росла и воспитывалась в ту эпоху, когда еще считалось, что женщина имеет право только на второстепенные роли в жизни не столько общества в целом, сколько семьи в качестве продолжательницы рода, хранительницы домашнего очага и заботливой хозяйки. Ее бунт против материнства можно понять, только исходя из знания существовавшей еще тогда традиции, не дававшей женщине права на самореализацию и приковывавшей ее к домашней «галере». С обоснования своего права на отказ от деторождения она и начинает свой труд, приводя свой красноречивый диалог с товарищем брата, «каперангом», с которым они оказались попутчиками во время долгой дороги в поезде на юг.
Она не только описывает свое поведение и свои действия, но и анализирует себя. Подробно пишет о «непреодолимой потребности в творчестве», присущей ее натуре, «на каком бы уровне это творчество в результате ни стояло». «Ведь я не знаю, уцелеет ли то, что я пишу, или погибнет. Скорее погибнет. И все-таки я не могу не писать, – утверждает Знамеровская. – Это нечто органическое. И поскольку в человеке неизбежно всегда одно развивается за счет другого, ведь силы, энергия, возможность человека небезграничны, – творческая потребность поглотила во мне многие другие потребности и склонности, особенно женские. И она же определила многие черты моего характера – во многих смыслах нежелание быть женщиной, страстное отстаивание своего равноправия с мужчинами, огромную потребность свободы и независимости в праве распоряжаться собой, своим временем, своими силами, не говоря уже о внутренней независимости мысли и чувства. Сами мои вкусы – страсть к искусству, к природе, к странствованиям, к разнообразию, необычности и богатству впечатлений, а вместе с тем к науке, философии – рождены запросами творчества, которому нужна определенная пища»[32 - С. 66–67 настоящего издания.]. Сильное волевое начало, решимость в борьбе за отстаивание своей самобытности, страстное желание реализоваться как творческая личность, даже, видимо, определенная эгоцентричность, несклонность к самопожертвованию были характерными чертами характера Знамеровской, и, разумеется, именно они в первую очередь определили ее интерес к личностям борцов, революционеров, подвижников в искусстве – к личностям Хусепе де Риберы, Микеланджело да Караваджо, Сальватора Розы! Можно вспомнить ее книги о Рибере (1955), Караваджо (1955), Веласкесе (рукопись 1966 г.), Мантенье (1961), Розе (1972), Мазаччо (1975), Тициане (1975) и бесчисленные статьи о Рибере, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Веласкесе, Пуссене и других мастерах. Складывается впечатление, что ей трудно было усидеть за письменным столом, держала только погруженность в жизнь своих героев, возможность действовать через них в своем воображении.
В 1949 г. из университета в годы так называемой борьбы с космополитизмом был уволен Н. Н. Пунин. Хотя лекции читались В. Я. Бродским, но последний был единственным штатным преподавателем-специалистом по западному искусству. М. В. Доброклонский, В. Ф. Левинсон-Лессинг были совместителями, и большое количество часов им поручить было невозможно. М. К. Каргер, ставший к этому времени после смерти И. И. Иоффе заведующим кафедрой, предпринимает усилия, чтобы оставить на кафедре Знамеровскую, окончившую к этому времени аспирантуру и готовившуюся к защите кандидатской диссертации, к тому же прекрасно знавшую английский, французский, немецкий и испанский языки. В искусствоведение шло новое поколение исследователей, вооруженных марксистским социологическим методом анализа памятников, мастеров, направлений в истории мирового искусства. Перед Знамеровской, как и перед другими учеными ее поколения, стояла та же задача пересмотра в марксистском духе истории искусства, переинтерпретации искусства уже изучавшихся мастеров и открытия новых. Но при этом Татьяна Петровна всегда старалась быть независимой.
Знамеровская с большим уважением писала о Сальваторе Розе, что он практически не брал заказы, а писал по своему усмотрению, выставляя в последующем уже написанные картины на продажу. И сама она, видимо, никогда не брала навязываемых тем. Все личности, которые она выбирала себе для анализа, отличаются внутренним героизмом, готовностью отстаивать свои идеалы даже в неравной борьбе с обществом, заказчиками, самой жизнью, им свойственно «суровое и мужественное мировоззрение»[33 - Знамеровская Т.П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978. С. 26.], и образы, ими создаваемые, тоже несут «приподнятое ощущение подвига»[34 - Там же. С. 33.], их искусство «героично», наполнено «невиданным величием, драматическим пафосом… страстным, пламенным, стихийным порывом»[35 - Там же. С. 77.], черты их персонажей «выражают спокойную волевую решительность даже в самых страшных ситуациях»[36 - Там же. С. 31.], им свойственна «непоколебимая решимость идти навстречу судьбе и гибели»[37 - Там же. С. 28.]. Все ее герои – Рибера, Караваджо, Веласкес, Мантенья, Роза, Мазаччо – безусловно, сильные индивидуальности, сумевшие выразить себя в своем искусстве. Знамеровская кропотливо изучала детали их художественных биографий, тщательно штудировала их произведения и, чтобы оживить их личности для читателя, вкладывала в них свою душу, свои жизненные впечатления, свои переживания; делала это очень тонко, почти неощутимо, но без этого «вылепленные» ею образы никогда не обрели бы того ощущения жизненной силы, трагедийности и витальности, которые захватывают читателя и сейчас, через много десятилетий после того, как эта эпоха могучих характеров 1950-1960-х – знаменитая эпоха «сурового» стиля – миновала. И очень важную роль в этом процессе «оживления» художников и их произведений сыграл завладевший умом и сердцем Знамеровской в те годы Кавказ с его суровостью, эпической величественностью, мужеством и стойкостью его жителей и его природы.
Пожалуй, центральный для Знамеровской труд этого времени – монография о Мантенье 1961 г. В «Упскрули…» она вспоминает, как зимой 1961 г. во время зимних студенческих каникул приезжала в Тбилиси, чтобы дописывать «Мантенью»[38 - Знамеровская Т. П. «Упскрули (Затмение сердца и ума)». Автобиографическая повесть (1957–1965). 1975. Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 3. С. 212.].
«Мантенья», действительно, одна из наиболее «кавказских» книг Знамеровской. Во-первых, родина Мантеньи – Падуя, расположенная на северо-востоке Апеннинского полуострова – в гористой местности, природа которой нашла отражение в творчестве художника. И, видимо, эта гористая природа навевала на автора воспоминания о Кавказе, заставляла взглянуть на себя глазами геолога. Описывая «Моление о чаше» Мантеньи из Лондонской национальной галереи, она замечает, что «слева горизонтальное залегание каменных пластов сменяется вертикальным (без точного соблюдения геологических закономерностей)»[39 - Знамеровская Т. П. Андреа Мантенья – художник североитальянского кватроченто. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1961. С. 56.]. А о триптихе кисти Мантеньи из Уффици ученый отмечает, что «правая сторона картины занята скалой, состоящей из тяжелых глыб породы, похожей на вулканическую»[40 - Там же. С. 70.]. Анализируя «Мадонну с младенцем» Мантеньи, хранящуюся в Бергамо, Знамеровская снова обращается к своему опыту геолога-топографа, замечая, что «очертания узора (ткани. – А.М.) усиливают впечатление рельефности и выпуклости форм, “поднимая” их, подобно горизонталям на топографической карте»[41 - Знамеровская Т.П. Андреа Мантенья – художник североитальянского кватроченто. С. 81.]. В реальности местность в самой Падуе и вокруг города была скорее равнинной, чем горной. Но у отечественного читателя, верящего в реалистические намерения мастера, во многом благодаря Знамеровской складывается представление о Падуе именно как о горном крае.
Знамеровская была по природе борцом. Своему персонажу она приписывает – разумеется, не без основания – качества характера и натуры, близкие своим и родственные ее кавказским «героям» и персонажам «Гор и встреч». Красота персонажей Мантеньи и других художников Ренессанса, по мнению ученого, «в их духовной и физической силе, энергии, твердости»[42 - Там же. С. 22.]. Св. Христофор и апостолы Петр и Павел Мантеньи из капеллы Оветари в церкви Эремитани в Падуе – «это образы простых мужественных людей, полные героической силы и высокого человеческого достоинства»[43 - Там же. С. 21.]. В образах Мантеньи воплощены «цельные, мужественные, энергичные человеческие характеры»[44 - Там же. С. 23.], их позы «полны достоинства», лица «красивы и благородны»[45 - Там же. С. 25.]. Св. Яков Мантеньи из капеллы Оветари призван «на служение… большому делу, на борьбу за него, на гибель ради его победы»[46 ь - Там же. С. 30.], в его образе «столько героической силы»[47 - Там же.]! Мантенья, по Знамеровской, представляет себе Древний Рим как «эпоху гражданской доблести и героизма»[48 - Там же. С. 32.]. «Мантенья, – пишет она, – уловил дух времени и с его величием, с его пафосом, с его героикой слил реальное величие, пафос и героику такой блестящей и вместе с тем глубоко драматичной эпохи, какою в целом являлась эпоха Возрождения»[49 - Там же.]. «Шествие св. Якова на казнь» выделяется в современном ей искусстве, «развивая ту же героическую сторону легенды о человеке-борце, бестрепетно идущем навстречу гибели ради торжества дела, которому он служит»[50 - Там же. С. 34.]. «Яков спокоен, его фигура и лицо полны сдержанности и благородства. Это… сильный духом человек»[51 - Там же.], – констатирует ученый. «Оба (Мантенья и Донателло. – А.М.), – заключает Знамеровская, – стремятся к воплощению в искусстве героического, волевого, мужественного человека-борца, образу которого Мантенья придает неукротимые и суровые черты»[52 - Там же. С. 35.]. Предполагаемый автопортрет Мантеньи («Гигантская голова» из капеллы Оветари), по мнению Знамеровской, передает «волевой, строптивый характер, суровую душу и страстный темперамент»[53 - Там же. С. 40.]. Мантенья, по мнению ученого, представляет себе «драматическую и жестокую борьбу как суровую сущность жизни»[54 - Там же. С. 44.]. А о св. Себастьяне Мантеньи из Лувра она пишет, что «как обычно, герой Мантеньи прежде всего гордый и сильный борец»[55 - Там же. С. 45.]. В картине «дальний план противоположен первому плану, как внешняя сторона жизни ее суровой сущности – борьбе противоречий, страданию и героизму, гибели и победе человека-борца, носителя возвышенных идей и стремлений»[56 - Там же. С. 46.]. В пределле алтаря церкви Сан-Дзено в Падуе «рассказана трагическая история Христа, осмысленная в гуманистическом плане как история героического борца за благо человечества»[57 - Там же. С. 50.]. В «“Триумфе Цезаря” из коллекции дворца Хэмптон-Корт в Лондоне ликование» зрителей триумфа «связано с эпохой Возрождения, с ее стремлениями, борьбой, героикой и победами»[58 - Там же. С. 98.]. А рассматривая бронзовый бюст Мантеньи в церкви Сант-Андреа в Мантуе, Знамеровская замечает: «Перед нами борец, всю жизнь (он. – А. М.), не останавливаясь перед трудностями, стремился к пониманию жизни и к правде в искусстве»[59 - Там же. С. 126–127.].
Безусловно, в создаваемых ученым образах Мантеньи и персонажей его произведений можно найти много родственного с героями «кавказской» трилогии Знамеровской. Это не говорит об отсутствии у нее объективности. Она выбирала для себя такого героя, который был бы близок по духу ей самой и тем, чьей статью, силой, мужеством, ловкостью и беззаветной храбростью она любовалась на Кавказе.
В других книгах Знамеровской «кавказских» десятилетий ее жизни эта героика тоже присутствует. «Караваджо» вышел в 1955 г.; возможно, на формирование образа художника в сознании автора повлияла первая поездка на Кавказ в 1954 г. Неслучайно она пишет, что «неравная, жестокая борьба с торжествующими силами феодальной реакции придала им (произведениям Караваджо. – А.М.) боевой, суровый характер и определила формирование страстной и неуравновешенной натуры Караваджо и трагичность его судьбы»[60 - Знамеровская Т.П. Микельанджело да Караваджо. 1573–1610. М.: Искусство, 1955. С. 14.].
Столь же героичны образы Караччоло, Сальватора Розы и других неаполитанских мастеров первой половины XVII в. Эти образы привлекли к себе внимание Знамеровской еще в годы ее работы над кандидатской диссертацией о Рибере (1949–1950), позже им были посвящены статьи «О восстании Мазаньелло и неаполитанской живописи первой половины XVII в.» (1968, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 15), о Караччоло (1973, Рукописный отдел РНБ. Ф. 1239. Д. 20). Поэтому, хотя монография «Неаполитанская живопись первой половины XVII в.» вышла в 1978 г., работа над текстом явно шла еще в 1960-е годы. Названная книга сильно отличается от других книг Знамеровской, которые были посвящены конкретному крупному мастеру – Рибере, Караваджо, Мантенье, Мазаччо, Тициану, Веласкесу. Монография посвящена единому реалистическому направлению в неаполитанской живописи первой половины XVII в. и, соответственно, целому ряду мастеров, интересных, талантливых, но в искусствоведении отошедших на второй план перед мастерами барокко и классицизма. «Неаполитанская живопись» отличается актуальностью, потому что посвящена художникам, которых на тот момент только недавно благодаря ряду исследователей удалось вывести из забвения. Знамеровская обобщает сведения, разбросанные по разным публикациям как западных, так и отечественных авторов, в единую стройную картину развития реалистического течения. Наиболее близок и родственен ей по духу Сальватор Роза. Это была одна из первых значимых публикаций о Розе «после длительного периода равнодушия к нему, сменившего восторги романтиков, видевших в нем своего предтечу»[61 - Знамеровская Т. П. Неаполитанская живопись первой половины XVII в. М.: Искусство, 1978. С. 90.]. Изучая творчество Розы, она не могла не вспоминать Кавказ. «Очень легко представить себе, что молодой Сальваторьелло, горячий, предприимчивый, романтический, бунтарски настроенный, встречался с такими людьми (бунтарями фуорушити. – А.М.), тайно появлявшимися в городе, и, возможно, сталкивался с их жизнью в горах, куда он действительно мог уходить, стремясь к общению с величественной, грозной, чуждой обыденности природой»[62 - Там же. С. 82.], – пишет она. Про 1660-е годы в творчестве Розы она замечает: «Главную роль в творчестве Сальватора теперь играют именно горные, скалистые пейзажи, передающие вместе с обострившимся чувством бурной стихийной жизни Вселенной неуравновешенные, возбуждающие настроения самого художника, рожденные разочарованностью в окружающей жизни и приступами такого отвращения к ней, которое, вопреки общительной натуре Розы, рождало у него стремление уйти в уединение и своего внутреннего мира, и пустынной природы»[63 - Там же. С. 87.]. Знамеровская переносит на мастера свои ощущения и переживания, опираясь на свой духовный и психический опыт, пытается понять внутренний мир Розы. «Пейзаж с отшельником» галереи Уолкер в Ливерпуле она описывает следующим образом: «Все живет активной жизнью, говорящей о пантеистическом мироощущении художника, интуитивно воспринимавшего природу как безграничное одухотворенное целое, загадочное, стихийно-подвижное, грозное и прекрасное в своем грандиозном величии. Как установил Салерно, сам термин “ужасная красота” (“orrida bellezza”), излюбленный позже романтиками, уже был найден Розой, о чем свидетельствует одно из его писем»[64 - Там же. С. 88.].
Монография «Мазаччо», опубликованная перед состоявшейся в июне 1975 г. защитой Знамеровской докторской диссертации, также была написана задолго до 1975 г. В своей автобиографии, датированной 1973 г., Знамеровская писала: «Я закончила докторскую диссертацию на тему “Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо”, сдав ее в сокращенном виде для публикации в университетском издательстве. Защита моя зависит от сроков выхода этой книги в свет и, к сожалению, эти сроки достаточно велики (издательство наше очень перегружено). Однако я надеюсь, что дождусь окончания этих сроков в 1975–1976 годах»[65 - Знамеровская Т.П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи). СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2020. С. 41.]. Следовательно, к 1973 г. и текст докторской, и текст книги были уже завершены. И Кавказ, дававший Знамеровской живительные силы для жизни и творчества, не мог не отозваться в этом, пожалуй, главном фундаментальном труде ее жизни.
Эпоха итальянского Ренессанса, особенно в его римско-флорентийском варианте, была сродни ее душе как «время преобладания и господства самого демократического, гражданского и героического по своему пафосу, самого жизнеутверждающего искусства Флоренции в XV веке»[66 - Знамеровская Т.П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1975. С. 93.]. Она доказывает, что «основные темы искусства» в эту эпоху: «идеальный мир человеческого совершенства, душевной гармонии, мудрости, героичности, красоты побед и красоты даже поражений в борьбе со злом, в которой гибнущий все равно духовно и потенциально торжествует»[67 - Там же. С. 148.]. Мазаччо своим, как она подчеркивает, «суровым оптимизмом»[68 - Там же. С. 122.], безусловно, импонировал ей духовными и моральными качествами, которые она выявляла в создаваемых им образах и отождествляла с характером и мышлением их создателя: «…Мазаччо выражает… свое драматическое понимание жизни как суровой борьбы и свое утверждение красоты бытия как красоты высоких человеческих переживаний, человеческой силы, стойкости и героичности»[69 - Тамже. С. 112.], – писала она. Или: «Такова суровость Мазаччо, открытыми глазами смотрящего на жизнь и без смягчения ее жестокой реальности утверждающего ее героическую красоту, ведущую к конечному разрешению противоречий в великой гармонии»[70 - Знамеровская Т. П. Проблемы кватроченто и творчество Мазаччо. С. 115.].
Мазаччо для Знамеровской ассоциируется с теми мужественными горцами, которые запали ей в душу во время ее кавказских путешествий. «Оба они (Мазолино и Мазаччо. – А.М.), – отмечает она, – были выходцами из одной местности, а для горцев землячество имеет особое значение»[71 - Там же. С. 96.]. Она подчеркивает факт происхождения художника из небольшого горного городка и пишет про Мазолино: «Он родился в 1383 г. в той же горной области, из которой происходил Мазаччо»[72 - Там же. С. 95.].
Во фреске Мазаччо «Подать» из капеллы Бранкаччи во Флоренции Знамеровская обращает внимание не только на демократический типаж и героичность образов Христа и апостолов, но и на окружающий пейзаж: «Монументальные образы как бы сродни далеким, обобщенно переданным, огромным хребтам, уменьшенные расстоянием и тающие в воздухе формы которых делают рисующиеся перед ними фигуры преувеличенно большими и осязаемо массивными»[73 - Там же. С. 124.]. «Вехами, усиливающими наглядность глубинного пространства, являются деревья, похожие на горные сосны со стройными голыми стволами»[74 - Там же.]. Сам пейзаж работ Мазаччо в сознании ученого тоже ассоциировался с пейзажами ставшего для нее родным Кавказа.
Действие фрески «Крещение неофитов» из капеллы Бранкаччи, по ее мнению, тоже происходит «в диком горном ущелье»[75 - Там же. С. 127.]. Во фреске «Раздача средств общины» (там же) ученый обращает внимание на женщину с ребенком, с достоинством подходящую за своей долей имущества: «…выразительность этой свободной, горделивой женщины, тип которой, должно быть, был хорошо знаком Мазаччо в горных селениях его детства и которую он здесь поднял до обобщенного идеала»[76 - Там же. С. 129.]. Опять в этой фреске «величественный горный фон, открывающийся в глубине (композиции. – А.М.)»[77 - Там же. С. 131.]. И последователи Мазаччо тоже ассоциируются для Знамеровской с горцами: «…короткого расцвета достигает рано оборвавшееся могучее творчество Андреа дель Кастаньо, сурового крестьянина-горца, более всего близкого Мазаччо монументальной силой, демократизмом и драматическим мироощущением»[78 - Там же. С. 146.].
«Мазаччо» – плод долгого развития ученого, итог созревания и отстаивания ее концепции истории искусства вообще и истории искусства итальянского Ренессанса в частности. Защита докторской диссертации Знамеровской, по материалам которой была издана книга, протекала драматично. Сама процедура защиты длилась шесть часов, она проходила при двух отрицательных внешних отзывах. Считалось, что концепция Знамеровской о простом товарном хозяйстве как почве культуры Ренессанса несостоятельна, так как дискуссия о социальном базисе Ренессанса была к этому времени уже закрыта, а результатом ее стали постулаты, которые не подлежали обсуждению. Между тем Знамеровская заново поднимает эту проблему и формулирует свою концепцию, получающую в книге убедительную аргументацию. Мы уверены, что со временем этот труд ученого будет открыт заново и будет понято его значение для понимания переворота, происходящего в эпоху Возрождения. Знамеровская долгое время изучала искусство Ренессанса, читала по нему курс лекций, писала статьи и книги о мастерах этой эпохи, ездила в Италию в 1961 г., но, чтобы оживить исследуемые образы в своем сознании, она привлекала свой жизненный опыт, и здесь для нее огромную помощь оказал опыт общения с природой и людьми Кавказа, зафиксированный, осмысленный и проанализированный в книге «Горы и встречи».
Видимо, кавказские впечатления Знамеровской помогали ей и в истолковании и интерпретации творчества Веласкеса. Как уже указывалось, рукопись книги, изданной в 1978 г., была готова еще к 1966 г. и хранится в Ленинградском отделении ЦГАЛИ (Ф. 122. Ед. хр. 3). В отличие от Риберы, Караваджо, Сальватора Розы и Мазаччо, Веласкес – придворный живописец, человек скорее замкнутый и даже флегматичный, но в нем присутствует та внутренняя несгибаемость и верность своему творческому кредо объективного наблюдателя жизни, которые должны были импонировать Знамеровской. В «Веласкесе» кавказские реминисценции не столь явны. Но можно предположить, что именно Кавказ вспоминала Знамеровская, когда писала о «Поклонении волхвов» (Мадрид, Прадо), что «в ночной сцене Мадонна изображена в виде простолюдинки, закутанной в платок и держащей на коленях плотно завернутого ребенка. Это усиливает конкретную жизненность сцены, происходящей в декабре, когда даже в Андалусии достаточно холодно, особенно ночью»[79 - Знамеровская Т. П. Веласкес. М.: Изобразительное искусство, 1978. С. 36.]. Или когда описывала «Севильского продавца воды» (Лондон, Эпслихаус): «…картина полна вдохновения. Она говорит о живом чувстве благословенной прохлады в тяжкий зной под глубоким навесом, о священной свежести чистой воды, от которой запотел стакан, о живой симпатии к изображенным людям, об уважении к горделивой осанке старика, пронесшего высокое человеческое самосознание сквозь долгие годы испытаний и лишений»[80 - Знамеровская Т.П. Веласкес. С.41.]. Или когда смотрела на конный портрет Бальтасара Карлоса (Мадрид, Прадо): «В соответствии с возрастом инфанта Веласкес выбрал и момент суток, и определенный период в жизни природы. Картина изображает раннее весеннее утро. Синеватые горы покрыты снегом, белый туман поднимается из глубины долины. Освещение холодное, серебристое. По небу несутся серо-сизые облака с белыми краями. Кажется, зритель ощущает свежесть того ветра, который развевает гриву и хвост пони, играет розовым шарфом инфанта, гонит облака и проносится со свистом среди пустынных, диких просторов пейзажа. Картина отличается исключительной правдивостью и красотой колорита»[81 - Там же. С. 117–119.].
Таким образом, книгами Т. П. Знамеровской, появлявшимися начиная со второй половины 1950-х годов, мы обязаны в том числе и Кавказу.
Знамеровская много пишет о своем презрении к обывательщине и ее ценностям[82 - С. 71, 171 настоящего издания.]. Всеми силами души она ненавидит то, что считает мещанством: мелочность, погруженность в материальное, в быт, в пустую трату жизненных сил и времени. У нее чаще всего не складываются отношения с представительницами ее пола, которые волею судьбы оказываются ближе к земным, материальным проблемам. Тем более что Знамеровская была для многих «белой вороной», «чудачкой», порывающей с законами жизни своего пола.
Еще в юности Знамеровская поставила себе две основные цели: найти любимого человека, соединить с ним свою жизнь и стать искусствоведом. Первую цель она осуществила и стала женой П.С.Чахурского, сделавшего ей предложение руки и сердца еще в 1931 г. В том же году они и поженились. И жизнь их была не простой, но счастливой, о чем Знамеровская много пишет в «Только о личном (страницы из юношеского дневника. 1928–1931)» (в Рукописном отделе РНБ эта рукопись называется «Юношеский дневник»)[83 - Знамеровская Т. П. Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2021. С. 11–259.] и в воспоминаниях «Любовь и жизнь. Первая часть»[84 - Знамеровская Т. П. Воспоминания. Лирика (Любовь и жизнь. Стихи). С. 37–173.]. Что же касается второй цели, здесь все было сложнее. Она окончила Горный институт, работала, потом поступила в университет, завершила обучение в нем (с перерывом на военные годы), поступила в аспирантуру, защитилась, была принята на кафедру истории искусства в качестве преподавателя. К 1950 г. и эта цель была достигнута. Знамеровская – необычайно волевой и сильный человек! Но, видимо, после того, как цели были достигнуты, наступило состояние некоторой опустошенности. Об этом можно догадаться только по стихам того времени. Внешне, скорее всего, это никак не проявлялось. Как человек, умеющий себя сдерживать и напрягать свою волю до максимального предела, порою Знамеровская, наверно, переживала состояние упадка. Так было в детстве после разочарования в религии[85 - Там же. С. 147–149.]. Так было после первого неудачного объяснения с предметом своего горячего чувства в 1929 г.[86 - Знамеровская Т. П. Только о личном: Страницы из юношеского дневника. Лирика. С. 99.], так могло случиться и теперь. Каждый раз Знамеровская сама ищет для себя лекарство, находит способ вернуть себя к жизни. Как человек активный, она не могла стоять на месте, ей нужны были новые цели, новые завоевания, новые впечатления. В поисках такой пищи для ума и воображения она и отправлялась на Кавказ.
Неслучайно точкой притяжения для Знамеровской стали горы. Горы поразили ее и зажгли в ней любовь к себе еще в годы ее юности. Тогда она полюбила их на всю жизнь, съездив в Крым по путевке в дом отдыха[87 - Там же. С. 132–148.], а потом пройдя через Крымские горы с экспедицией геологической практики после первого курса Горного института в Днепропетровске[88 - Там же. С. 168–207.]. Вначале она узнала горы Крыма, потом Урал, позже Дальний Восток. «Будто обостряется инстинкт вольного порыва в выси, рвутся все оковы и путы, сковывающие душу, и она растет к небу, как горные сосны, как вздымающиеся друг над другом пики скал. Все мелкое, все отягчающее дух делается ничтожным, жалким, остается внизу. Очищаются и чувства, и мысли, и зрение. Упоительна смена широких далей, открывающихся перед глазами по мере подъема. Упоительно вдохнуть полной грудью горный воздух, быть охваченной порывами горного ветра, почувствовать себя частицей великой природы… Но не затеряться в ней, не ощутить свою слабость и ничтожество, а наоборот – осознать в себе ее мощь, ее свободу. И подобно ей, отрешившись ото всего, что не стоит траты душевных сил, проникнуться высоким спокойствием, ясной чистотой, светлым и строгим счастьем бытия.
Меня горы всегда поднимают и обновляют. В этом целительное их воздействие не только на мою душу, но и на мое тело. Даже издали созерцая их, я остро чувствую стирающиеся в повседневных буднях грани между большим и малым, стоящим и нестоящим, мелким, ничтожным, опутывающим нас, предъявляющим на нас права, мучающим, расстраивающим нервы… Попав в горы, я все это сбрасываю с себя, отряхиваю со своих ног, мыслю и чувствую иными масштабами, гораздо более достойными человека»[89 - С. 87 настоящего издания.].
Знамеровская восхищается горами Кавказа. «Когда извивающаяся лента асфальта змеей вползла в узкие теснины гор, когда тени крутых склонов упали прохладой на нашу машину и небо ушло далеко вверх, став только синей полоской над темными зубцами скал, я испытала то легкое содрогание, которое всегда пробуждается во мне при соприкосновении с величием и силой грандиозного, первозданного мира природы, нигде не ощущаемого с такой непосредственностью, как в горах. Всегда, с детства, горы в моем воображении высились символом чего-то гордого, великого, могучего, высокого, отрешенного от будничности, от мелочности прозы. Конечно, это романтическое представление сложилось прежде всего под влиянием Лермонтова. Но оно осталось затем незыблемым на всю жизнь, определив мою любовь к горам, неизменную и романтическую»[90 - С. 87 настоящего издания.], – отмечает автор. Эта любовь к горам, безусловно, раскрывает особенности сильного мужественного характера автора с его восхищением романтикой и всем романтическим, «…я романтик и неоромантик. Но такова с детства моя натура. А все особенности своего “я” я всегда стремилась полнее и свободнее осуществить – только так может проявиться человек на нечто яркое и творческое»[91 - С. 88 настоящего издания.], – подчеркивает Т.П.Знамеровская. «…У меня явно преобладает склонность к большим масштабам и обобщениям, перед которыми подробности отступают как нечто третьестепенное или даже просто скучное и ненужное. И эта склонность обостряется в горах, определяя основные особенности видения. Сам мир, грандиозный и могучий, предстает здесь в соответствии со стремлением к обобщению, к большим линиям и массам, помогая отбросить все, что этому мешает и от этого отвлекает. Видимо, это делает меня склонной также к теоретическому мышлению в науке и к теоретическим обобщениям, порою, может быть, смелым, но не всегда достаточно обоснованным в деталях»[92 - Там же.], – анализирует автор свой внутренний мир.
Горы она воспринимает как живые существа. Ей кажется, что они горделивы или ожесточенны, особенно ей нравится легенда о вершинах Шамирам и Арзни: «вершины эти противостоят друг другу, как непокоренный Ара и Шамирам, в смертельной жажде ждущая хотя бы его взгляда»[93 - С. 136 настоящего издания.].
Знамеровская справедливо считает себя натурой активной, склонной к действиям. Так, она пишет о себе: «Я попыталась бороться с подавленным в результате настроением и при активности своего характера написала Элгудже из Кутаиси, пока мы сидели несколько часов на аэродроме, так же как написала Гургену сразу из Тбилиси»[94 - С. 212 настоящего издания.]. Или в следующей части «Гор и встреч», рассказывая о себе, она заметит: «Сама я в общем не неудачница. Скорее наоборот. У меня много счастья и удач в жизни»[95 - Знамеровская Т.П. Горы и встречи. Ч. 2. Гл. VII–XII. (1959–1961). Рукопись. Рукописный отдел Российской национальной библиотеки (РНБ). Ф. 1239. Д. 5; архив В. А. Булкина. С. 66.]. «Жадность к жизни, к новому и интересному была так велика, что мне жалко было терять напрасно даже один день путешествия»[96 - С. ПО настоящего издания.].
Главным своим счастьем она всю жизнь считала свой брак с П. С. Чахурским, которого полюбила, еще учась в школе в Детском Селе (ныне Пушкин), где он был другом дома, в котором она осталась оканчивать школу после отъезда родных в Днепропетровск. На Кавказе она со своими спутниками в экспедициях нередко говорила о любви:
«Обычно, – пишет она про дагестанскую экспедицию, – я читала вслух Омара Хайяма[97 - Омар Хайям (1048–1131) – персидский философ, математик, астроном и поэт.]. И иногда мы разговаривали после этого о любви.
– Мне кажется, это страшно – полюбить очень сильно, – говорил Гусейн, и опять тайная тревога омрачала его яркий, еще полудетский взгляд, полный и пугающих, и волнующих ожиданий.
– Нет, это самое прекрасное, что есть в жизни, – отвечала я. – Даже если это страдание, даже если от этого можно погибнуть. Без этого невозможно со всей силой и остротой воспринять красоту мира. Мне жаль тех, кто не способен это испытать»[98 - Знамеровская Т. П. Горы и встречи. Ч. 2. Рукопись. С. 33.].
Знамеровская горячо любила жизнь, в том числе и в ее материальном проявлении. «Разве стоило бояться той красоты, которую давала жизнь, разве можно не брать все, что было в ней яркого и влекущего?»[99 - С. 95 настоящего издания.] – задает она риторический вопрос. Она знала толк в яствах, хотя могла довольствоваться в поездках и экспедициях и простыми постными лепешками, умела любоваться красотой окружающего пейзажа, произведений искусства, памятников, людей. Со своих первых экспедиций она собирала произведения искусства Кавказа для своей коллекции, в том числе и женские украшения, которые очень любила. Перед смертью она передала свои коллекции Государственному музею этнографии народов СССР (ныне Российский этнографический музей), Соликамскому краеведческому музею, Государственному Русскому музею, где с 29 июля по 14 ноября 2020 г. прошла выставка «Художники и коллекционеры – Русскому музею. Дары. 1898–2019. Избранное», в состав которой были включены и дары Т. П. Знамеровской (дагестанское серебро, лаки и др.).
Все, что ни делала, она старалась делать с удовольствием: ела ли мороженое в тбилисском кафе либо фрукты в горном ауле или купалась. Ее друзья всегда обращали внимание на такую «жадность к жизни»:
«Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.
– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.
– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.
– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?»[100 - С. 189 настоящего издания.]