– Катулл. Гай Валерий Катулл.
Клодия улыбнулась. Катулл. Щенок. Кутенок… Забавно.
– Капитолийская волчица? Ромул, Рем и Катулл?
– Может быть.
Они уже шли назад, к дому Клодии, толпа постепенно редела, и когда они вошли за черную литую ограду особняка, их сопровождали уже одни слуги. Она отпустила слуг, распорядилась никого не принимать, провела Гая Валерия Катулла в свою особую комнату, в дальнем крыле виллы, с потайной дверцей, ведущей в сад и особым, скрытым в саду же выходом.
Это была строгая квадратная комната для отдыха и размышлений с небольшим прямоугольным окном наверху, в которой и не было почти ничего, кроме небольшого столика, невысокого кресла и скромного ложа, на котором иногда отдыхала Клодия.
– Устраивайся. Здесь не очень уютно?
– Уютно везде, где ты, – ответил мальчик.
Его искренность или любезность казались чудовищными.
– Что-нибудь прохладительное?
– Как хочешь сама.
– Тогда немного вина. Ты вино пьешь? Разбавляешь?
Он улыбнулся.
– Я не разбавляю, думаю, это все портит.
– И я, – рассмеялась Клодия.
И от этого смеха, серебристого, легкого, щекочущего, словно разлетелось множество колокольчиков и стало легко и свободно. Ушла даже и тень скованности.
Она поставила на столик бокалы, темную запотевшую бутылку, высыпала на белоснежную пузырчатую тарелку горсть орешков.
– Угощайся. А вино разливать придется тебе, не так ли?
– Да, госпожа.
И он уже держал в своих далеко не аристократических руках темное стекло, и вино уже лилось в бокалы, безупречной линией, и она уже поднимала свой бокал:
– За встречу!
Что-то было здесь еще. Что-то совсем новое, о чем просто не хотелось думать…
– Ты не представилась.
Клодия помрачнела. Встала, вышла из-за стола. Подошла к окну. Все верно. Случайная встреча, простое любопытство. Теперь она вынуждена отвечать на вопросы, рассказывать о себе, о своей жизни. Кроме того, достаточно, в общем, одного имени, чтобы он мог всегда узнавать о ней… да. А с другой стороны, зачем ей помнить сейчас, как ее звать, кто она, что происходило вчера? Прошлого – нет. Настоящее…
В комнату влетела ее птичка. Закружилась. Клодия подошла к небольшому, скрытому в стене шкафчику, взяла оттуда горсть зерен, протянула ладонь. Птичка, снижаясь и поднимаясь, клевала золотистые крупинки. Сквозь просветы задрапированного окна в золотом луче солнца вибрировала жизнь.
Клодия вернулась к столику, села на прежнее место. Напротив нее на ложе полулежал мальчик. И все также спокойно смотрел на нее.
– Не знаю, сможешь ли ты это принять, – сказала Клодия, – может, сегодня у меня не будет имени?
– Я бы хотел тебя все же как-то называть.
– Называй.
– Ипсифилла. Та, кто любит себя. Хорошо?
– Не обижайся.
– Ты хотела поговорить.
– Но точно не о том, кто я.
– Может, ты хотела поговорить о том, кто я?
– Я хотела поговорить. Мне казалось, это важно.
– Я понял. Все, что ты могла бы рассказать о себе, это – не ты?
– Наверное. Да. Точно..
Он посмотрел на хрустальный шар, лежащий на столе.
– Подарок?
– Да.
– Тогда пусть его место будет здесь, в твоем доме. Я так хочу.
Он поднялся:
– На самом деле, мне бы очень хотелось тебя поцеловать. Мне бы хотелось целовать тебя. Долго. Много. Всегда. Поэтому я пойду. Проводи меня.
Она встала. Он был прав. Разговор был невозможен.
У них не было языка, на котором можно было говорить о самом важном, большем, чем все слова…
Она взглянула ему в лицо, его выразительные, почти пухлые губы, были точно созданы для поцелуя. Он улыбнулся, обнажив в улыбке белоснежные мелкие неправильные зубы. При всей неправильности черт, он был прекрасен. От него шло невероятное тепло. Хотелось к нему в руки. На грудь.
Он взял ее руку и поцеловал. Другую.
Она вспомнила об этом странном луче, который привел ее к нему, и вдруг доверилась этой силе.
Ей стало легко и свободно.
Она обняла его, и мир закружился.