В третий раз, когда вновь зашла речь о разводе, она, не говоря ни слова, выставила его вещи на лестничную площадку.
– Ты – жестокая! – кричал он. – Ты ни о чем не думаешь, кроме себя!
Она соглашалась, не спорила.
После того, третьего раза, она больше не спорила, ничего не доказывала, только всё больше и больше замыкалась в себе, да еще и худела стремительно, так, что вскоре казалась тростинкой, которую могло перешибить неосторожное дыхание ветра.
Особенно на похудевшем ее лице выделялись глаза – огромные, как у боттичелевских мадонн; в этих глазах металась такая отчаянная голубизна, бил такой яркий свет, что можно было ослепнуть, встретившись с ее взглядом. Именно тогда она стала одевать черные очки, и это вошло в привычку; никому не хотела она дарить голубое пламя своих глаз, а, с другой стороны, защищалась от внешнего мира, от дурных глаз, от злых лиц.