Победоносец
Anne Dar
Что порождает сильную личность и из чего возникает дух, который невозможно сломить, но который может обратить в прах всё, что ему будет угодно?
Это не история о становлении неоднозначного легендарного героя, рассказанная очевидцами. Мемуары одного из самых могущественных и таинственных Металлов Вселенной "Дикий Металл”.
?
Я шёл тропой нехоженой, тернистой,
и если б знал, как обернётся путь,
что не спасти на сем пути души пречистой,
я и тогда бы не решил свернуть.
Я шёл наперекор и напролом, и мимо,
не оборачиваясь, не сбиваясь ни на пядь.
Не зная знал: всё лучшее – незримо,
незримое же мне и победить, и взять.
?
Рождался я из жерла спящего вулкана,
но извергался лавой жгущей всё.
Там, где нельзя упорствовать, упрямо
я “отупорствовал” во всём.
?
Не так просты сияющие звёзды –
в них таинств боле, чем у праотцов.
Я не герой, чьи светлы тропы.
Победоносец. С гербом сов.
Anne Dar
Победоносец
Посвящается N.
ЧАСТЬ 1
МАЛЬЧИК
Глава 1
Мне легко отсчитывать свой точный возраст, что важно, когда тебе суждено прожить дольше одной человеческой жизни. Я пришёл в этот мир перед рассветом, в шестой день пятого месяца две тысячи семьдесят седьмого года, названного годом красного огненного петуха. В этот день православные христиане почитают Георгия Победоносца. Георгием меня по итогу не нарекли, но прозвище Победоносец в определённый момент моей жизни закрепилось за мной, как прочное напоминание о моём происхождении. И огонь вспыхивает везде, где я задерживаюсь надолго.
Я помню себя с малых лет, ещё до того времени, как научился ходить – даже самые отдалённые и кажущиеся забытыми образы прошлого восстанавливаются во время перерождения. По неизвестной мне причине, самое яркое воспоминание из давно канувшего в Лету времени – ночь рождения моей сестры и смерти моей матери.
Мать моя была красивой женщиной. У неё были очень густые и немного вьющиеся каштановые волосы длиной до поясницы, которые она неизменно заплетала в тугую косу, привычно украшаемую разноцветными лентами. Я с братом внешностью вышли совсем непохожими на эту невероятную женщину: мы с рождения походили на черноволосого отца, но так как я всю жизнь знал его с густой, длинной и ровно подстриженной бородой, и густыми волосами длиной до плеч – образ славянского манера, как и образы большинства людей, бывших мне близкими в первые годы моей жизни, – я могу лишь утверждать, что у меня такой же ровный нос, какой был у него, и изначально у меня был цвет его глаз, пока их летняя зелень не смешалась с металлической серостью и не образовала новый оттенок.
Та далёкая ночь…
В погружённой в декабрьский мрак комнате горел живым огнём фонарь “летучая мышь”, освещая неровным светом грубые бревенчатые стены, массивную деревянную мебель отцовской работы и не покрытый коврами деревянный пол, по которому странно бегали дрожащие тени, отбрасываемые покачивающимися от сквозняка, грубыми льняными шторами. Несколько минут назад в соседней комнате стих материнский вопль, разрывающий мою испуганную детскую душу, и я перестал зажимать своими вспотевшими ладошками уши Ратибора. Мы с братом прятались на новой русской печи, построенной по старинному манеру, лежали на старых и очень больших гусиных подушках, с головами накрывшись обработанной овчиной, и в темноте, против воли, слушали страдания роженицы, прерываемые заунывными завываниями северного ветра, безжалостно врезающегося в стены нашей крепкой избы, также отстроенной по старинному манеру ещё до нашего рождения. Мать рожала долго: схватки начались перед закатом, и до рассвета оставалось совсем недолго, когда она вдруг умолкла. Подождав совсем немного и всё-таки отстранив руки от Ратибора, я, по его мерному сопению и его переставшим мокнуть от слёз щекам, понял, что он заснул. Аккуратно, чтобы не разбудить младшего, я спустился с печи по грубой деревянной лестнице на широкую лавку, а с неё тихо спрыгнул на голый пол. Я хотел узнать, почему мама замолчала, хотел открыть ведущую в соседнюю комнату тяжёлую деревянную дверь с резной ручкой в виде совы, но вдруг дверь сама отворилась прямо передо мной. От детского испуга я резко отпрянул назад и невольно сел на лавку, и в следующую секунду отец протянул прямо в мои руки свёрток белой материи, который сразу же показался моим ещё не успевшим налиться силой рукам необычайно тяжёлым. Увидев, что мне вверили крошечное дитя, я испугался ещё сильнее и чуть было не протянул свёрток назад отцу, как вдруг он положил свои большие руки поверх моих и, заглянув в мои глаза, впервые в жизни заговорил со мной на равных – с этой ночи он только так со мной и разговаривал, как мужчина с мужчиной. Он сказал: "Держи её крепко, Добронрав. Это твоя сестра. С этого момента ты должен заботиться о ней так же, как заботишься о Ратиборе". Я тут же интуитивно прижал свёрток к себе покрепче, отчего младенец вдруг закряхтел, а отец, больше не обращая внимания на мой испуг, ушёл назад, в комнату к моей умирающей матери, и не выходил оттуда следующие сутки… Может быть это странно, но в дальнейшем всякий раз, когда я держал в руках вверенную мне кроху, она забывала плакать.
У меня был замечательный младший брат и была прекрасная младшая сестра. Лучших не могло быть. И так со всей моей семьёй – лучшей быть просто не могло.
Мать звали Ефросинией. Ей было тридцать три, когда она умерла спустя несколько минут после того, как разродилась Полелей. Отцу в ту ночь было тридцать семь. Я был их старшим ребёнком, мне было четыре года, а Ратибору через десять дней должно было исполниться два года. Женщина, волосы которой я любил перебирать, лежа в своей безопасной постели и слушая мелодично рассказываемую мне и Ратибору сказку, та, чей запах действовал на меня успокоительно, и волшебный голос которой был способен завораживать мой слух – первая страшная потеря в моей жизни и, пожалуй, единственная, которую я действительно не мог предотвратить.
***
Самый лучший период моей жизни – её начало. Беззаботность, смешанная с ответственностью старшего брата: я должен был присматривать за Ратибором и Полелей, а так как мы были близки по возрасту и по душевной привязанности друг к другу, эта ответственность ничуть не отягощала меня и даже радовала. Схожие чувства испытывали и мои брат с сестрой – они присматривали за мной и заботились обо мне ничуть не меньше, чем я о них. С каждым прожитым годом мне всё меньше припоминались точные черты образа матери, в результате чего к моим десяти годам этот дорогой моему сердцу призрачный лик как будто потерял яркие очертания, стал совсем смутным. Но я продолжал помнить глубину своих чувств, связанную с этой женщиной, возможно, именно поэтому её образ в моих воспоминаниях в итоге обрёл ореол некоего волшебства.
Родители очень любили друг друга и нас, своих детей. Это была настоящая, единственная и неповторимая любовь для каждого члена нашей семьи. Поэтому после невосполнимой утраты в лице нашей матери отец больше не женился и не смог по примеру некоторых отцов, терявших своих жён в тяжёлых родах, испытывать к своему младшему ребёнку негативных чувств, рождаемых горем от потери любимой женщины. Он полюбил Полелю так же, как её полюбили я и Ратибор. К тому же, Полеля росла точной копией матери: густые каштановые волосы, заплетаемые в тугие косы, лазурные глаза, обрамлённые длинными ресницами и ровными бровями, курносый нос и губы цвета спелой рябины – наша сестра с раннего детства была редкой красавицей. Но что самое главное: красота, дарованная ей природой, не развращала её. Полеля была добродушной от рождения – качество, в полной мере передавшееся ей и от нашей матери, и от отца, который всю свою жизнь прятал своё уникальное добродушие за маской напускной суровости.
Именно благодаря людям, окружавшим меня с момента моего появления на свет, я считаю начало своей жизни счастливым. Если бы только было возможно, я бы обменял всё своё безмерное могущество, которым обладаю теперь, на то, чтобы вернуться назад и исправить ошибки своего прошлого бессилия. Я бы отдал свою жизнь, чтобы изменить или хотя бы просто забыть то, что сделало меня тем, кем я являюсь сейчас.
***
Сначала мы жили в небольшом камчатском поселении нововеров, образовавшемся в середине двадцать первого века: выйдя из леса в хорошую погоду, вдалеке, впритык к самому горизонту, можно было рассмотреть вершину Ключевой Сопки. В поселении было всего семьдесят две избы, отстроенных по традициям прошлых веков, и немногим больше трёхсот жителей. Почти в каждой избе общины было больше одного ребёнка, и ни в одной избе не имелось ни одного изобретения двадцать первого века. Я рос, не зная о существовании космических спутников, обыкновенного интернета, всех видов телефонов, телевизоров или радио, и даже машин мы не видывали: землю вспахивали конной силой, кони же и были нашим средством передвижения. Такая жизнь была непростой – труд с рассвета до заката: земля, скот и лес – обработка, уход, охота и сбор. Больше всего в нашей семье чтили лес, так что с землёй мы, в отличие от прочих жителей общины, возились меньше. У нас была делянка для сенокоса, делянка для картофеля и делянка для тыквы – всё прочее мы выменивали у соседей, которые с лесом дружили чуть меньше нас: дичь, грибы, ягоды, меха, рыба, сушёные растения и мёд диких пчёл – всё это высоко ценилось, особенно среди тех, кто в лес был не ходок. Благодаря природным талантам отца, мы не голодали, а благодаря заботам соседки, разменявшей седьмой десяток и в одиночку растившей внука на два года младшего Полели, всегда, когда нам приходилось трапезничать не под открытым небом, а под крышей родного дома, мы ели не только досыта, но и вкусно. Добрую старуху звали Домна, Полеля часто помогала ей, играя с её внуком – ещё до его появления Домна присматривала за Полелей, обучала её женским ремёслам и нововерским обычаям. Изба у Домны была совсем маленькая и сильно перекошенная, стояла впритык к нашему забору, так что зимние вечера она часто проводила в нашей просторной и светлой избе, читая нам сказки или наставляя отца ещё раз жениться: свободных девиц в округе хватало, даром что многие были не из нововерских, да он от каждой взгляд воротил – не мог забыть свою любовь к нашей матери.
Наше дремучее поселение образовалось стихийно. Дед Бессон рассказывал о том, как в две тысячи пятидесятом году произошло одно из самых сильных в истории русских земель землетрясение, сотворившее масштабный разрыв земной коры, практически полностью отделивший Камчатку от материка – связь с Большой Землёй сохранилась только благодаря узкому перешейку, впрочем, полностью затапливаемому каждую весну. В то же время на Камчатке разразилось массовое извержение вулканов, породившее оползни и затопления, и в мире начали появляться первые прорицатели, что, впрочем, никак не помогало здешним землям. Из-за отделения от материка, непрекращающихся извержений вулканов и частых землетрясений, люди начали массовый исход с камчатской земли, который завершился только спустя десятилетие, вместе с затуханием основной вулканической активности. Чтобы заново заселить опустевшую, плодородную землю, продолжающую вызывать сомнения в безопасности жизни на ней, власти того времени отменили налоги для здешних переселенцев. Так на Камчатке начали хаотично и совершенно бесконтрольно возникать новые, глухие деревни – до строения городов дело долго не доходило по причине продолжающейся сейсмической активности. Таким образом, в середине двадцать первого века на эту землю пришли русские, называющие себя нововерами. Суть их новой веры была незамысловата и до абсурдности проста – вера в наступающий конец света и в возможность спастись там, где современный мир может только загнуться. Придя на Камчатку, нововеры начали масштабную стройку своего первого и по итогу ставшего последним деревянного города, которому сразу же дали высокопарное наименование – Замок. Огромный город всего лишь за пять лет отстроился на потрясающей в своей красоте природной территории, когда-то принадлежавшей Кроноцкому заповеднику. Возвёл Замок Земский Храбр – могущественный человек, один из пяти основателей новой веры, самопровозгласивший себя не просто правителем удивительного города, но первым нововерским князем. У Храбра было трое сыновей: Красибор, Перекрас и Мстислав. Говорили, будто старшие братья были так же хороши, как их отец: и сильные, и смелые, да к тому же и добрые – как в лучших традициях старославянских сказок. Да вот только из всех сыновей остался у Храбра лишь младший, отличающийся силой, но точно не добротой: старшие в один день погибли во время сильного землетрясения, случившегося в час их охоты на медведей. Прошло время и на место состарившегося и ушедшего на покой Храбра, в две тысячи восемьдесят пятый год, в который наша семья перебралась из скромного лесного поселения в великие пределы Замка, пришёл к правлению Мстислав Земский. У нового князя в это же время шёл в рост наследник одного возраста с нами – весёлый и ловкий княжич. Мы были детьми нововеров. С нас всё и началось.
Глава 2
Лето 2090-го года
С закрытыми глазами я лежу на опушке, раскинувшейся перед молодым лесом, и, ощущая на своём лице мелькание солнечных зайчиков, запускаемых братом издалека, почти дремля, слушаю звонкие трели жаворонков, свободно разлившихся в высоких небесах. Так бы и лежал часами напролёт, наслаждаясь лёгкими дуновениями ветра, летним теплом и предвкушением мальчишеских приключений… Но вдруг моего лица начинает касаться что-то маленькое и мягкое. Не открывая глаз, я знаю, что это Полеля – она не смогла, хотя пыталась, приблизиться ко мне тайком, и теперь дотрагивается моей щеки сорванной по пути, длинной травинкой. Я хорошо знаю повадки своей весёлой сестрицы: сколько будет длиться это лето, столько она будет пытаться тайно подловить меня в полудрёме, чтобы пощекотать травами мою кожу или украсить мои непричёсанные волосы полевыми цветами. В этот раз я не стал подрываться, чтобы напугать её до рогота – открыв глаза, тихо повернул голову вбок и встретился с озорницей взглядом. Не ожидав от меня такого тихого отклика, девочка замирает, и мы некоторое время смотрим друг другу прямо в глаза. Сестрёнка у меня красивая: большеокая, с кожей цвета топлёного молока, в каштановые косы вплетены белоснежные ромашки и голубые колокольчики, наряжена в цветастый длинный сарафан, скрывающий её нежные босые ножки. В расшитых сарафанах поверх рубашек со свободными рукавами-куполами ходят все женщины, девушки и девочки нововеров, и на Полеле сарафан сейчас самый красивый – его пошив заказал отец, отдав за работу портнихе целую дюжину набитых на охоте уток. Одну из тех уток сумел добыть я. Ничего, уже через год, когда стану постарше и половчее, самостоятельно смогу набить даже не одну дюжину птиц, чтобы в сундуке Полели стало обитать больше трёх сарафанов, да и сандалии её уж совсем поизносились… Мы не богаты, но я уверен, что со временем вместе с братом смогу это исправить.
Так и не дождавшись от меня бурной реакции, сестра вынимает из своей правой косы одну ромашку и, резко подскочив ко мне, вставляет её в мои густые волосы, и сию же секунду бросается наутёк. Но я всё же не в настроении играть в догонялки, так что, слыша, как Ратибор, смеясь, взбирается на растущее вблизи дерево, просто перевожу взгляд на выполненную из бруса величественную стену Замка, расположенного на противоположном берегу реки. Стена окружает собой весь город. Вход в Замок и выход из него только один – через главные ворота, которые опускаются в шесть часов утра и поднимаются в десять часов вечера, так что за пределами Замка ночью я не бывал с тех пор, как мы переехали жить в это странное место. Стена угнетает меня, но взрослые говорят, что во время конца света она станет нашим спасением, и всё равно, что она выполнена из бруса, а не из не поддающегося огню камня – нововеров огонь не берёт! Согласно предсказанию древней нововерской прорицательницы, которой уже и в живых давно нет: конец света придёт на Камчатку тогда, когда перед людьми предстанет человек, плоть которого не будет отделяться от костей во время его соприкасания с живым огнём. И человек этот будет не человек, а Знак. Прорицатели – странный народ: никогда не говорят как есть, всё-то намудрят, напустят пыль в глаза, а ты думай, что могут значить их сказки. Храбр Земский, отец нынешнего князя, истолковал это прорицание так, что огонь для нововеров будет спасителен, а значит, деревянный материал – лучший для постройки великого града. Я в этом ничего не понимаю, да и понимать не хочу: мои родные живы-здоровы, город, в состав которого входит дом моей семьи, процветает, а остальное не столь важно, когда тебе всего тринадцать лет и лето впереди, и рыбалка вот-вот начнётся…
Полеля резко залилась радостным смехом, и я поднял голову, чтобы проверить, что там у неё происходит: Ратибор догнал сестру и начал щекотать. Со стороны особенно заметно, насколько я и Ратибор похожи внешне – почти один в один, а одинаковые льняные штаны и рубахи, украшенные вышитыми красными нитями орнаментами, ещё больше усиливают схожесть: у обоих растрёпанная копна чёрных волос, зелёные глаза и характерные скулы, и даже наши походки идентичны. Только благодаря тому, что брат младше меня на два года, нас сейчас по росту и можно различить со стороны, но вот вырастем во взрослых мужчин, так и станем совсем уж одинаковыми, как мне кажется. Два лета назад мне было одиннадцать лет, как сейчас Ратибору, а ещё двумя летами ранее мне было девять, как сейчас Полеле… Прав дед Бессон: время летит быстро, бесшумно и совершенно неприметно, совсем как совы в ночи.
На чистом синем небе появляется странная белая полоса, и я замираю, наблюдая за ней с затаенным дыханием. Я знаю, что эту полосу оставляет железная птица. На железных птицах летают люди. Нововеры говорят, то есть мы говорим, что железных птиц скоро совсем не станет – останутся только настоящие. И мне грустно от этого: мне хотелось бы хотя бы раз в жизни увидеть железную птицу вблизи, узнать, какие у неё глаза и какие перья – неужели, металлические?
– Громобой идёт! – вдруг прерывает мои тоскливые мысли радостным кличем Ратибор, спрыгивающий с дерева. – И он не один!
Услышав о том, что Громобой не один, я сразу же облокачиваюсь на предплечье и вглядываюсь в сторону тропинки, бегущей от Замка. И вправду, Громобой не один. Узнав же в его попутчиках всех хорошо известных мне ребят, я сразу же хмурюсь, отводя взгляд от девочки в зелёном сарафане. Договаривались же без хвостов! Ну да ладно, я ведь сам же не сдержал обещание – взял навязавшихся Ратибора с Полелей, решив, что им и вправду будет скучно целый день просидеть в избе, когда на дворе такой погожий летний день.