Записки по утрам - читать онлайн бесплатно, автор Вячеслав Федорович Шориков, ЛитПортал
bannerbanner
На страницу:
3 из 3
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

На одном из семинарских занятий Философ с каким-то особенным вдохновением поведал аудитории, что человек от природы не обладает и не может обладать ЧУВСТВОМ ПРЕКРАСНОГО. Что чувство прекрасного можно только воспитать, в том числе и на занятиях философией.

Я, сидя на первой парте, огляделся по сторонам и понял, что, похоже, кроме меня, никто преподавателя особенно не слушает и вникать в суть проблемы не собирается. Это или не это повлияло на меня, но я решил оживить обстановку. Поднимаю руку, получаю разрешение и замечаю во всеуслышание:

– Хотите сказать, что если человек в силу каких-то жизненных обстоятельств не получил абсолютно никакого воспитания, то он не сможет отличить прекрасное от безобразного?

– Да, студент Шориков, вы поняли меня правильно! – отвечает преподаватель с улыбкой и очень бодро.

– Тогда представим, что я Маугли, – продолжаю я. – Мне лет семнадцать. Переживаю состояние гиперсексуальности. Иду по джунглям, а мне навстречу две «девушки» – Брижит Бардо[1] и Баба-яга. И что самое интересное – обе страстно хотят, чтобы я затащил одну из них в кусты. Так что, по-вашему, мне будет всё равно, на какой из этих «девушек» остановить выбор?

Тут мои одногруппники шумно оживились. Кто-то перестал играть в «морской бой», кто-то – в «слова» или «крестики-нолики», кто-то перестал читать модного тогда Сименона, а кто-то вообще проснулся. И все тут же уставились на Философа.

– М-да… – вырвалось у него. Таким задумчивым я его ещё не видел. Мне даже показалось, что он, может быть, впервые в жизни не на шутку засомневался в правоте своей любимой марксистско-ленинской философии. – Даже не знаю, что и сказать. Мне надо подумать…

И тут, к общему удовольствию, истекает время семинарского занятия.

Больше к этой теме на занятиях философией мы не возвращались. Так что я до сих пор тешу себя надеждой, что наш преподаватель философии думает на тему «чувства прекрасного» по сию пору. Если, конечно, он в добром здравии.

* * *

Москва. Зима 72-го. Студия звукозаписи Государственного симфонического оркестра кинематографии. Оркестр под руководством Эмина Левоновича Хачатуряна (племянника великого советского композитора Арама Ильича Хачатуряна) записывает музыку к нашим «Приваловским миллионам».

На записи присутствуют режиссёр фильма Ярополк Лапшин, композитор фильма Юрий Левитин, сценарист фильма Игорь Болгарин. Присутствую и я. Будучи одним из заместителей директора фильма, организовывал эту самую запись.

В тот день мы должны были сделать запись оригинальной цыганской музыки, написанной композитором Юрием Левитиным. Поскольку я всегда был человеком далёким от профессиональной музыки, то по ходу репетиции то и дело ловил себя на том, что наблюдаю происходящее с разинутым ртом и округлёнными глазами. Вот дирижёр делает музыкантам характерную отмашку палочкой, и в павильоне всё разом стихает. И тут звучит раздражённый голос Эмина Левоновича, обращённый к одному из более сотни музыкантов, рассаженных амфитеатром. Не ручаюсь за дословное воспроизведение, но что-то вроде: «Лев Моисеевич, голубчик, от вашей фальшивой си-бемоль второй октавы у меня рвотный рефлекс срабатывает…»

Помню, я тогда весьма удивился и поразился одновременно, что дирижёр слышит в оркестре отдельные ноты.

Чуть позже дирижёр вновь останавливает оркестр и уже другим, буквально умоляющим голосом произносит: «Товарищи евреи, да представьте же себе, что вы – цыгане!»

И что самое интересное – представили! И заиграли так, как ещё не играли до. Иными словами, заиграли с душой, с темпераментом, со страстью.

В перерыве дирижёр зашёл в помещение, где находились мы, и спросил:

– И как?..

Тут неожиданно открывает рот сценарист Болгарин. Это было резкое, нелицеприятное мнение о прослушанной музыке возмущённого и крайне озабоченного человека. При этом с его оттопыренной нижней губы то и дело слетали брызги. Если одной фразой, то мнение сценариста выглядело так: мол, это никакая не цыганская музыка, а хрен знает что.

Лично меня при этом поразила не столько бестактность сценариста (Юрий Левитин стоял рядом), сколько абсолютно спокойное выражение лица композитора. Точно он и не слышал обидных для себя слов. Точно он думал о чём-то совсем постороннем. Примерно так же выглядел и дирижёр. А вот Ярополк Лапшин попытался что-то сказать в защиту композитора, но его слова прозвучали как-то не очень внятно и убедительно.

Запись оригинальной цыганской музыки между тем продолжилась. И тут в павильоне появляется Соня Тимофеева, настоящая цыганка, певица, танцовщица, актриса театра «Ромэн». В те времена Соня была едва ли не лучшей исполнительницей цыганских песен и романсов в пределах Союза. Одно её исполнение романса «Не вечерняя» в фильме «Живой труп» чего стоило. В «Приваловских миллионах» Соня снималась в эпизоде. Понятно, что режиссёр пригласил на запись цыганку и певицу отнюдь не случайно.

Соня, прослушав записываемую музыку в павильоне, буквально ворвалась в наше помещение, тут же бросилась на шею композитора со словами: «Боже, какая прекрасная цыганская музыка! Юрочка, поздравляю!..» – и начала печатать порозовевшие щёки смущённого Юрия Левитина искренними и сочными поцелуями.

Я глянул на сценариста Болгарина. На него было жалко смотреть.

И поделом, подумалось мне (и, похоже, не только мне) с облегчением.

* * *

Дело было на Байкале. Без малого сорок лет назад. Село Гремячинск. Замечательное место, прямо на берегу Байкала. Жили там обычные для тех мест люди – рыбаки, охотники, лесники. Было, как и полагается, и начальство.

Один из начальников – мой тесть Александр Терентьевич Алфёров, главный по рыбоохране тех мест. Точнее, самый главный, самый авторитетный и самый уважаемый человек на многие квадратные километры в округе, причём безо всяких там оговорок.

Действительно, Александра Терентьевича было за что уважать. Герой Великой Отечественной войны в самом что ни на есть прямом смысле. Ушёл на фронт девятнадцатилетним мальчишкой, а пришёл – вся грудь в орденах и медалях. Два ордена Славы. Полным кавалером этого самого главного солдатского ордена стать не успел – слишком тяжкие были ранения, заставили вернуться с войны до срока.

О боевых подвигах и заслугах тестя – разговор отдельный. И о том, каким он был начальником рыбоохраны, – тоже отдельный. Скажу только, что сам неоднократно наблюдал, с каким почтением к нему относились не только законопослушные граждане, но и самые злостные и неисправимые браконьеры.

Отличительной чертой Александра Терентьевича было умение рассказывать разные смешные истории. А рассказывать было кому. В его доме гости появлялись с регулярностью восхода и захода солнца. Одну байку Александр Терентьевич рассказывал не очень часто, но я точно знаю, что она была едва ли не самой любимой.

Жила-была в Гремячинске бабушка Наталья. Одна-одинёшенька жила. Никогда замужем не бывала, детей и внуков у неё тоже не было. В молодости кем только не работала, а потом долгое время трудилась в конторе уборщицей. С этой работы и ушла на пенсию.

Как-то бабушка Наталья пригласила к себе в дом плотника – чтобы сменить трухлявый подоконник да вставить новую оконную раму. Плотник горячо взялся за дело, а бабушка Наталья внимательно присматривала за его работой. Вскоре новая рама и подоконник встали на место. Бабушка Наталья отходит от окна на пару метров, щурит один глаз, наклоняет вбок голову и говорит плотнику:

– Чё-то, паря, косовато получается…

На что плотник резонно отвечает:

– По уровню[2] сделано, бабушка, по уровню.

Тут у бабушки Натальи и вырывается:

– А мне, паря, хоть по хую, лишь бы ровно было!..

* * *

Поскольку отец моей первой жены Александр Терентьевич Алфёров был начальником рыбоохраны Прибайкальского района, то мне повезло провести на Байкале с дюжину сезонов. При этом я рыбачил и охотился вместе с тестем и его подчинёнными. Подчинённые – это личный водитель тестя, заместитель, с полдюжины инспекторов. Дружная, скажу вам, была компания. И очень профессиональная. За все проведённые на Байкале сезоны не помню, чтобы какие-то сумасшедшие пытались всерьёз нарушать правила, заведённые рыбинспекцией. Но это совсем не значило, что местные жители, испокон века жившие рыбалкой и охотой, сидели голодными.

Нередко бывали случаи, когда начальство из Улан-Удэ просило тестя, чтобы он организовал рыбалку для какого-нибудь важного «товарища» (господ, замечу, тогда ещё не было). Вся организация такой рыбалки сводилось к тому, что «товарища» просто-напросто брали с собой.

В тот раз «товарищем» оказался генерал – тучный такой, неповоротливый, с умными, но не очень добрыми серыми глазами. Генерала сопровождал, как и положено, ординарец.

Расселись по катерам, завели моторы и минут через сорок были на месте. Тут надо заметить, что порядки на рыбалке у людей профессиональных обычно строгие, а у моего тестя, будьте уверены, были строгие вдвойне. Не успели выдернуть катера на полкорпуса на берег, как все тут же занялись конкретными делами, и главные из них – это «набрать» сети в катера. Потом выйти в море и сделать «ставёшки». Затем надо было приготовиться к ужину и ночлегу.

Поскольку выяснилось, что ординарец генерала был человеком, в рыбалке не вполне искушённым, то мне и ординарцу были брошены два «конца» сетей. Их мы должны были набрать отдельно, почему – объясню чуть ниже.

Итак, все были заняты делами. Кроме генерала. Он посиживал на сухом, отполированном волнами топляке да с блаженной улыбочкой щурился, подставляя своё краснощёкое лицо нежным лучам огромного закатного солнца.

Тут я – впрочем, и другие наверняка тоже – подумал, что если генерал останется на топляке ещё минуту-другую, то ничем хорошим для него это не закончится. Мысль не успела улетучиться, как тесть взял из катера топор, неспешно подошел к генералу и спокойным голосом заметил:

– На рыбалке, на охоте и в бане – генералов нет. Вот тебе, паря, топор, и скоренько в лес за дровами.

Генерал приподнялся с топляка, посмотрел тестю в глаза, выдернул из его рук топор и, ни слова не говоря, отправился за дровами.

Потом было совещание, куда бросить сети? Неожиданно тесть обратился к генералу, который продолжал суетиться у костра: «Ну что, генерал, куда будем сети выкатывать – “в море” или “в берег”?» Генерал понял, что его спрашивают вполне серьёзно, и недовольно, но уверенно буркнул в ответ: «В берег».

И тут все остальные, включая меня и ординарца, в голос начали убеждать друг друга, что выкатывать большие «ставёшки» надо однозначно «в море», то есть подальше от берега. Именно там наверняка и разгуливает «вся рыба».

Тесть общему мнению перечить не стал. Две большие «ставёшки» – это «концов» по десять-двенадцать – ушли «в море». Таким образом, «ставёшка», что набрали мы с ординарцем, была выставлена у самого берега.

Когда же закатное солнце почти касалось кромки воды, все расселись у разведённого генералом костра, разложили на брезенте нехитрую рыбацкую снедь – хлеб, лук, огурчики-помидорчики, зелень, отварной картофель, несколько малосольных омулей. Не обошлось, разумеется, и без водочки.

И начали, выражаясь местным языком, «вечерять». Закончилось всё тем, что генерал слегка перебрал и в итоге в нашей компании не осталось человека, включая ординарца, которому бы он не признался в любви и дружбе до гроба и не одарил крепкими объятиями и звучными поцелуями.

Раным-рано поутру тесть и его ребята ушли в море, чтобы выбрать сети с уловом. В это время мы с ординарцем и помогавшим нам генералом с большими трудами вытягивали на берег два «конца». Ведь наши снасти были забиты омулями и сигами так, что создавалось впечатление, будто в каждую ячею попало по две или даже три рыбины.

Мы ещё продолжали тянуть сети с рыбой на берег, как к нам подкатил катер со стоящим в полный рост тестем. Увидев нашу добычу, тесть покачал головой и сказал:

– Т-твою мать, надо было генерала слушать – не зря же он генералом-то стал!

Все так и покатились со смеху…

* * *

Прочёл в книге воспоминаний одного питерского теннисного деятеля немало занимательного. К примеру, своё перманентное одиночество объясняет тем, что у него слишком «завышенные требования к представительницам слабого пола».

Странно, подумалось мне. Умный человек обыкновенно предъявляет «завышенные требования» прежде всего к самому себе.

* * *

Жена Галя отводила в садик своих внучек шестилетнюю Аришу и четырёхлетнюю Вику. Раннее утро. Темно. Мороз. Дорога белая, укатанная, скользкая. Ариша говорит:

– Идём как по салу.

Вечером возвращаются. Дорога забрызгана песком.

Ариша замечает:

– Сало посыпали перцем.

* * *

В городе Лондоне с начала 90-х и по день своей трагической гибели в 2007-м жил бывший ленинградец Юра Уваров. Некогда он был профессиональным легкоатлетом, но потом увлёкся теннисом, да так, что в итоге стал известным и востребованным на берегах Темзы специалистом, работал в теннисном клубе в лондонском Regent’s Park.

Долгие годы мы были дружны. Всякий раз, бывая в Лондоне, я непременно встречался с Юрой, гостил у него дома, хорошо знаком с женой Таней, детьми. В 2004-м несколько дней я прожил в доме Юры Уварова. Помимо всего прочего Юра отличался редким гостеприимством, добротой и щедростью по отношению к соотечественникам.

Вот характерный случай. Во время нашей последней встречи в Лондоне он подарил мне фирменную куртку Adidas. Лёгкая, удобная, теплая, на редкость качественная. Это моя любимая одежда в течение поздней осени, зимы и ранней весны. Мало того, куртка оказалась уникальной. За все эти годы я ни разу не видел такой куртки на ком-нибудь в Питере.

Однажды, когда Юры уже не было, в теннисном клубе «Ладожский» я вместе с Сергеем Василевским проводил турнир «Петербургский мастер». Эти соревнования собирали всех сильнейших теннисистов с берегов Невы, включая Михаила Елгина, Ивана Неделько, Владимира Карусевича.

Помню, захожу с улицы в холл клубного здания, а навстречу идёт незнакомый мужчина и спрашивает без обиняков: «Эту куртку, случайно, не Юра Уваров вам подарил?» – «Да, эту куртку мне подарил Юра Уваров, но отнюдь не случайно», – отвечаю.

Мужчина заулыбался. И тут выясняется, что точно такую же куртку он получил в подарок от Юры Уварова, когда навестил его в Лондоне прошлым летом.

Общаясь с Юрой, я хорошо знал, что со дня его появления на берегах Темзы он так и не побывал дома, в Питере. Для меня это было странным. Я говорил ему, что за эти годы Питер и вся наша жизнь изменились самым необыкновенным образом. Он глазам своим не поверит, глядя на перемены. При этом Юра отвечал, что да, конечно же, он в курсе всех перемен, что это очень любопытно. И умело сворачивал разговор на другую тему. Но однажды я, похоже, его «достал», спросив чуть ли не в лоб, почему он не хочет побывать на родине. Юра, глянув на меня, как на ребёнка в возрасте «почемучки», произнёс фразу, которая до сих пор звучит у меня в ушах:

– Знаешь, старик, за пятнадцать лет жизни в Лондоне мне ни разу никто не нахамил…

* * *

Мой отец, Фёдор Киприянович Шориков, был стопроцентным русским человеком. Родился в многодетной семье, в деревне Кочёвка Екатеринбургской губернии, ещё до Октябрьской революции. Его прямые предки – участники пугачёвского бунта, чему есть документальные свидетельства в книге «Города феодальной России» (Издательство «Наука», Москва, 1966).

Его мать Дарья Ивановна (в девичестве Мурзина) рожала семнадцать раз. Не все дети выжили, но девятерых удалось, что называется, поднять на ноги.

В четырнадцать лет отец в буквальном смысле босиком отправился в город Пермь, где сначала окончил педагогический техникум, а затем и педагогический вуз. На фронт Великой Отечественной ушёл добровольцем. Гнил в болотах «тихого» Карельского фронта. Вместе с родной дивизией освобождал Украину, Польшу, прошёл Германию, Австрию, Данию и остановился на острове Борнхольм – именно там некогда мучился сакраментальным вопросом «Быть или не быть?» датский принц Гамлет. Затем до сорок восьмого года служил в немецком городе Эйхенау, занимался идеологической работой с немецкими гражданами, поскольку имел к этому делу природный талант, да ещё и свободно владел немецким языком.

Всю жизнь отец страстно любил литературу, но судьба сложилась так, что долгие годы он трудился на ниве партийной работы, затем ещё более долгие годы преподавал марксистско-ленинскую философию в одном из престижных свердловских вузов.

Отец никогда и ни от кого не скрывал, что по убеждениям он – сталинист. Всех деятелей, что стояли во главе СССР после Иосифа Виссарионовича Сталина, считал «перерожденцами», «ренегатами», «маразматиками», а то и просто «мудаками».

При этом у отца была характерная особенность – терпеть не мог, когда в стране разворачивалась очередная кампания по поводу того, что едва ли не все наши главные беды и несчастья происходят потому, что страна находится в «окружении врагов». И обычно критиковал такое «оправдание» с особенным сарказмом.

Однажды я спросил отца в лоб: почему он так думает? Ответ привожу дословный:

– Сынок, нам, русским людям, не хватает мужества подойти к зеркалу, глянуть на себя и сказать: да мы сами ГОВНО!..

* * *

Отец с самого детства внушал нам, трём своим сыновьям: «Ребята, постоянно РАБОТАЙТЕ НАД СОБОЙ!»

Очень долго толком не понимал, о чём это. Когда понял, дела пошли резко в гору.

* * *

Наиболее часто употребляемая характеристика отца, адресованная ко всем трём сыновьям, когда они были маленькими, – «безвольные».

До сих пор в ушах звучит интонация (презрительно-насмешливая), с которой он произносил это слово.

Прошло много лет, пока лично я не пришёл к выводу, что воля есть базовое психологическое свойство человеческой личности. Что-то вроде фундамента. Можно обладать самыми великими талантами, самыми выдающимися человеческими качествами, но без наличия воли всё это ничем хорошим не заканчивается по определению.

«Воля и характер определяют судьбу», – ещё одна фраза отца, что постоянно звучит у меня в ушах.

* * *

Ольгино. Полдень. Иду в Лахту, в торговый центр «Гарден-сити». Иду за продуктами. За спиной болтается любимый рюкзачок, купленный в фирменном магазине великого теннисного турнира по имени Wimbledon.

От нашего дома до «Гарден-сити» метров семьсот-восемьсот.

Ёжусь, потому что морозно, хотя и солнечно. Под минус двадцать. С неслабым северо-восточным ветерком.

Подхожу к торговому центру со стороны магазина «Колёса». Вдоль – шеренга автомобилей. Распахиваются двери ТЦ, и на улице появляется парочка молодых людей, одетых если не с иголочки, то очень даже прилично. Можно сказать, со вкусом и недёшево. Оба «без головы». Парень выше среднего роста, с длинными, гладко зачёсанными тёмно-русыми волосами, стянутыми на затылке резинкой так, что болтается густой хвост. Внешне напоминает режиссёра Грымова, только без бороды и усов.

Но особенно меня впечатляет девушка. Стройная, длинноногая, грудастая (блестящая чёрная куртка расстёгнута почти до пупа), стрижка густых пышных волос цвета махагон формой напоминает шлем мотоциклиста. Девушка шагает вдоль шеренги авто, точно по подиуму, и, кажется, совсем не слушает, что ей говорит спутник, небрежно роняющий слова через выпяченную нижнюю губу.

А мне почему-то становится интересным, в какую машину сядет эта парочка? Нет, это не Porsche Cayenne… И не Ranger Rover… И не свежевымытая ярко-синяя Mazda-3…

Парочка равняется со мной. Девушка бросает на меня взгляд, как на ползущего непонятно куда и откуда старого похотливого таракана. Я опускаю глаза и действительно чувствую себя старым похотливым тараканом.

Делаю шагов десять-пятнадцать, не могу удержаться, оглядываюсь. Девушка стоит внаклонку у допотопной «Таврии». Её парень находится внутри машины и пытается открыть дверцу, но неудачно. Наконец это удаётся, и девушка, защищая причёску ладонью, не без труда опускается на пассажирское сиденье. После чего над крышей «Таврии» появляется вытянутая женская рука с торчащим кверху средним пальчиком…

Как я правильно понимаю, этот знак внимания обращен ко мне. Других свидетелей этой сценки попросту нет.

* * *

В последний приезд мой брат Андрей рассказал, как однажды они вместе с нашим отцом Фёдором Киприяновичем Шориковым были в гостях у старшего брата Валерия. Сидели за столом, ели традиционные уральские пельмени, разговаривали о том да о сём, а в это время по «ящику» транслировали концерт Аллы Пугачёвой.

Когда Алла Борисовна уже достаточно прокуренным и хрипловатым голосом затянула глуповатую в общем-то песенку «Даром преподаватели…» – отец не выдержал и, тяжко вздохнув, заметил, конечно же, имея в виду не только это произведение, но и большинство песен Примадонны:

– Мы с нашими песнями Берлин брали, а с песнями вашей Пугачёвой – только бардаки брать…

* * *

Моя тёща Евдокия Семёновна впервые навестила нас в Ольгине летом 1982-го.

Жили мы с её дочерью так себе. Жена (по профессии учитель) мечтала о материально благополучной жизни (отдельная благоустроенная квартира, одежда из «комиссионок», отпуск «на югах»), а я в этом смысле никак не оправдывал надежд. И не то чтобы не умел зарабатывать деньги, а, по мнению жены, не хотел. Вместо того чтобы кроме основной работы иметь ещё две-три «халтуры», как подавляющая часть настоящих советских мужиков тех времён, я предпочитал серьёзные занятия литературой.

Обычно вставал в четыре утра и садился за письменный стол. Писал в основном рассказы и короткие повести. Раз в две недели посещал Литературную мастерскую при Союзе писателей города Ленинграда. Иными словами, делал всё или почти всё, чтобы рано или поздно занять своё место в советской литературе. Если, конечно, очень-очень повезёт. Хотя бы потому, что начинающему автору в те времена могло и не хватить жизни, чтобы однажды подержать в руках первую книжку. Особенно если героями твоих рассказов и повестей являются всякие там рефлексирующие молодые люди в возрасте Иисуса Христа, живущие, как правило, сами по себе, в отличие от бодрых и оптимистичных представителей рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции, мудрых и справедливых партработников, густо населявших произведения самых успешных авторов той эпохи.

В то утро жена и дочь уже отправились в школу, а я продолжал сидеть за письменным столом, глядя, как за окном лениво ползёт электричка, напоминающая огромную гусеницу. Не пишется. Такое бывает. Нужные слова ведут себя в извилинах мозга, будто солдаты-новобранцы на сборном пункте. Никак не хотят строиться в шеренги предложений и абзацев. Заклинаю себя словами Хемингуэя: «Не волнуйся. Ты писал раньше, напишешь и теперь». Помогает, но не очень.

Тут у меня за спиной, точнее, за чуть приоткрытой дверью в кабинет раздаётся громкое ворчание тёщи:

– Тоже мне Лев Толстой! Пошёл бы, ёб твою мать, лучше в сад да грядку вскопал…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Брижит Бардо. Французская кинозвезда. В восемнадцать лет снялась в суперхите конца 50-х годов прошлого века «И Бог создал женщину» Вадима Роже. С тех пор на протяжении многих лет была самой обаятельной, сексуальной и популярной женщиной своего времени, ничуть не уступая Мэрилин Монро. Лично я уверен, что Брижит Бардо – одна из самых прекрасных женщин за всю человеческую историю.

2

Уровень – это такой строительный инструмент, если кто не знает.

Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
На страницу:
3 из 3

Другие электронные книги автора Вячеслав Федорович Шориков