
Исполняющий обязанности
Направо – столовая. Большой стол, за которым спокойно усядутся две дюжины гостей, а в тесноте – так и две с половиной. И те же стулья с гнутыми ножками и спинками, и опять две люстры. Всё. И здесь ни пылинки, я специально провёл по столу пальцем.
Третья дверь вела в коридор, что тянулся от окошка в левом торце до двери в правом. Довольно тусклый коридор. Из него четыре двери. Одна – в залу на три окна. В зале – бильярдный стол, по стенам стулья, тумбочки со статуэтками, и картины. Вторая – охотничий зал, она же курительная. Опять три окна. На стенах ковры, а на коврах ружья, по виду даже и фитильные, пики, сабли, пистолеты. Я присмотрелся – неужто ковры дырявили? Нет, все на цепочках, а гвозди, держащие цепочки, поверху. Видно, мода такая была. Над дверью кабанья голова, меж окон – волчья и оленья. Шкаф, за дымчатым стеклом угадывались всевозможные бутылки, стаканы и чаши. Особливая полка для трубок – от коротеньких носогреек до длинных, с аршинными чубуками. Выход на террасу, дверь дубовая, заперта.
Третья комната – кабинет. Два окна, стол о две тумбы, жесткое кресло, напротив – пара кресел мягких. Диван. Стеллажи под потолок, а потолок высоченный. Стремянка на колесиках. Отдельно два дубовых шкафа, нижняя часть – сплошное дерево, верхняя – непрозрачное стекло, похоже, на свинцовой паутине.
Я хотел было примериться к креслу, но воздержался. Ещё не всё осмотрено. Ещё ничего, по сути, не осмотрено.
Четвёртая дверь вела в ванную комнату, просторную, с мраморным полом. Душевая кабина, биде, унитаз. И ванна большая, на львиных лапах.
Поднялся на второй этаж. Комнаты по обе стороны коридора, из них обжита одна, спальня. Остальные тоже – спальни, детская (веселенькие обои, маленькая мебель), дамский кабинет, музыкальный салон с роялем фирмы «Блютнер» и дюжина полукресел, верно, для слушателей…
Сама же лестница вела ещё выше, в мезонин.
В мезонин я подниматься не стал. Погожу. Утомился. Трудно вот так охватить всё богачество разом. Непривычно. После хрущевской однушки. Где-то триста метров этаж. Два этажа, стало быть, шестьсот. Да мезонин. Да ещё в подвал дверь уходит. Да ещё строения всякие – флигель, то, сё.
Нет, я конечно, знал, что тысяча метров для областного чиновника не предел, и две тысячи встречаются, и три. Опять же олигархи… Но от дяди я этого не ожидал. В моём смутном представлении, основанном на косвенных репликах родителей, он был человеком ненадёжным. То ли артистом бродячего цирка, то ли искателем метеоритов, то ли вовсе страховым агентом. И да, любил выпить, жён у него было во множестве, и все без регистрации, якшался со всякими сомнительными типами, в общем, лучше от него держаться подальше, а то оглянуться не успеешь, как втянет в авантюру, из которой выйдешь без штанов. Почему родители так думали, не знаю, теперь не спросишь. Но дом был внушительный. Одни стены в шестьдесят сантиметров толщиной, я прикинул. А внутри, между комнатами – по тридцать. Это вам не хлипкий гипсокартон американских коттеджей, которые я видел в кино. Там, в кино, эти стены пробивают кувалдой, молотком или просто кулаком.
Я зашёл в кабинет и сел за дубовый стол. О двух тумбах и с матовой столешницей.
Хороший стол, и дуб, похоже, не просто дуб, а морёный.
Я потянул на себя центральный ящик. Открылся легко, без скрипа. В нём – самовзводный револьвер неизвестной мне конструкции, отдельно поясная кобура. Удостоверение в кожаной обложке дремучего вида. Книга-ежедневник в кожаном, но уже новом переплете. Механический карандаш. Резинка, чтобы стирать, если что не так написал.
Первым делом я взялся за револьвер. Небольшой. В барабане патроны числом шесть. Похоже, не игрушка.
Ежедневник чист. Пиши жизнь сначала. Удостоверение удивило. “Министерство государственной безопасности СССР. Бессрочное удостоверение номер 2/11 на предъявителя. Даёт право на владение и применение любого вида оружия. При необходимости звонить по телефону Москва 2 – 17 – 14”. Печать и подпись – закорючка, а отдельно, печатными буковками “Абакумов В.С.”, причем не типографская печать, а машинопись. Раритет. Или фейк.
Открыл правую тумбу. Четыре выдвижных ящика. В первом – деньги, и много денег. Десять пачек пятитысячных купюр в банковской упаковке по сто штук. Стало быть, пять миллионов. Ещё десять – тысячными купюрами, на размен. Считай, миллион. Доллары – десять пачек по десять тысяч в каждой. И то же с евро. Однако. Удивляли и суммы – всего около двадцати миллионов в переводе на рубли, и что они лежали не в сейфе, замаскированном невесть где, а в столе, не запертом даже на ключик – хотя замочки были. Ну да, в замаскированном сейфе я бы их и не нашёл, а так – бери, пользуйся. Ай да дядюшка, ай да благодетель!
Мдя… Если деньги не фальшивые (я, вскрыв банковскую бандероль, вынул несколько купюр из серединки, на ощупь и вид настоящие, но я не эксперт), я становлюсь богатым человеком. Не по меркам чиновников, депутатов и прочих излюбленных людей, там счет на миллиарды, а по студенческим.
Да и револьвер вот так запросто – не перебор ли? Может, мой покойный дядя всё-таки был тайным депутатом? Пишут, средняя взятка депутату нынче миллион, а именным оружием их награждают, чтобы поспокойнее было. Спокойствие, конечно, мнимое, так у населения и такого нет.
На револьвере, однако, никакой гравировки типа “тов. Анкундинову за беспорочную службу” не было. На нём вообще ничего не было – ни марки производителя, ни серийного номера, ни даже царапин. Будто вчера доставлен из тайной мастерской НКВД.
Я пошарил в глубине ящика. Две коробочки револьверных патронов по тридцать шесть штук в каждой. Калибра шесть с половиной миллиметров.
Я аккуратно положил всё обратно в ящик. До времени.
Начал обследовать другие ящики – и не нашёл ничего. В левой тумбе тоже ничего. Только ключи. Три связки. В верхнем выдвижном ящике. На ключах ярлычки с чёткими надписями. Одна связка – ключи от дома, от комнат, которые можно, буде в том нужда, закрыть и открыть. Другая – ключи хозяйственные – от гаража, от амбара, от кухни и прочего. Оказывается, тут внешняя кухня. Ну да, соединенная галереей. Оно хорошо, запахи не смущают. Третьи ключики небольшие. От стола, от шкафов, от сундуков. Так и на ярлычке: сундук А, сундук Б, Сундуки В-Е (одни ключ на все). И так далее. Могучая связка маленьких ключиков.
Три сундучка стояли прямо в кабинете. В углах. Ничего необычного, сундуки теперь встречаются в лучших домах. Винтажности ради.
В сундучке по правую от стола руку, довольно пиратского вида, оказались золотые монеты. Самые разные. Александровские червонцы, Николаевские червонцы, советские “сеятели”, крюгерранды, гинеи и даже совсем мне неизвестные, с пятиконечными звездами, весьма похожими на морские. Я хотел погрузить руки по локоть, но они не погружались. Плотно лежали монеты, не пускали. Золотой закон Архимеда. Тогда я набрал их в пригоршню и пустил между пальцами обратно в сундук. Прикинул: монет здесь килограммов на восемьдесят будет, если не на все сто. Увесистый сундучок. Деньги в роли сокровищ. Три тысячи тройских унций – это уже капитал. Закрыл сундук запер замочек “от своих” – любой вор подденет ломиком, и готово, но меня почти не удивило ни золото, ни отсутствие мер предосторожности. Вернее, я считал, что они, меры, есть, и вполне эффективны, раз уж золото и бумажные деньги не украдены. Просто я о мерах пока не знаю. Ну, а сумма, что сумма… Вот у водителя нашего губернатора дома нашли то ли двести, то ли сто миллионов рублей в мешках для мусора (сначала нашли двести, потом оказалось сто), так то водитель губернатора! А разве редки новости, что, мол, у безработного на улице грабители отняли сумку с миллионом евро? И это здесь, в провинции, а в Москве суммы побольше.
Ладно, сначала я стал богатым, а спустя несколько минут очень богатым. Как водитель губернатора.
Догадываюсь, почему деньги не указаны в завещании: во-первых, источник их может быть небезупречным, во-вторых, государство обложит налогом. А дядя, похоже, государство кормить не собирался. Не в его стиле. Хотя что я знаю о его стиле?
Другие сундуки отложил на потом. Вдруг и там золото, тогда недолго и лопнуть от богачества.
Подошёл к шкафу, тоже старинному, немецкой работы – или венской, или английской, уж не знаю, ни разу не знаток, просто мебель выглядела и добротно, и стильно. В музеях такая стоит, но в музеях не прислоняться, не садиться, не касаться. А тут – вполне действующая мебель. Сейчас такую на местной мебельной фабрике под угрозой расстреляния не сделают – не сумеют.
Открыл. За непрозрачным стеклом нашёл коллекцию восковых фигурок, выполненных с большим изяществом. Маленькие копии с больших людей. Стояли на крохотных постаментах. А ещё – заготовки фигурок, без лиц. Главное же – иголки. Золотые, стальные, костяные.
Ай да дядя…
Походил, глядючи на комод, но открывать не стал. Тут свежая голова требуется, а я немного утомился.
Я вышел на крыльцо. Подышать и подумать. На просторе думается яснее, и видно дальше. Правда, и сам на виду, но сейчас, судя по всему, бояться некого.
3
И тут дверь флигеля открылась, из него вышли двое и направились ко мне. Мужчина и женщина. Оба лет пятидесяти. На обоих – полевая офицерская форма, мужская и женская соответственно. Но без погон.
Ну-ну.
Шли неспешно, но и не мешкая. По-деловому шли. И дошли быстро, сколько тут идти, метров пятьдесят.
– Добро пожаловать, Иван Петрович, – сказал мужчина.
– Нам бы у ворот вас встретить, но решили – вам сначала осмотреться нужно – сказала женщина.
– Мы у вашего дяди, Федора Федоровича, служим, – пояснил мужчина.
– Двадцать восемь лет уже, – добавила женщина.
– Ну, и у вас будем служить, если не прогоните, – сказал мужчина, но так сказал, что ясно стало: прогнать их захочет только совсем уж глупый человек.
– Откуда вы меня знаете? – первый вопрос я задал простой и естественный.
– Дядюшка ваш, Федор Федорович, много о вас рассказывал. И фотографии показывал, и видео, – сказал мужчина.
– И мы свидетели завещания, – добавила женщина.
– То есть Войкович Владимир Васильевич и Яцукевнова Анна Егоровна, – блеснул памятью и я, вспомнив завещание.
– Точно так. Я – Владимир, она – Анна, – сказал очевидное мужчина. Странно, если бы было наоборот. Хотя нынче всякое бывает.
– В чём же заключается ваша служба? – задал я второй вопрос.
– Занимаемся хозяйством. Дом, животные, растения – всё на нас, – сказала Анна.
– Животные? Растения?
– Куры, гуси, три козы, ещё кролики. Небольшой виноградник, небольшой огород. Натуральное хозяйство. Квазинатуральное, конечно, кое-что приходится закупать. Муку, растительное масло, рыбу… – просветил меня Владимир Васильевич.
– Простите, вы учитель? – рискнул перебить я.
– Да, после университета я пять лет год в год проработал учителем, – подтвердил Войкович, ничуть не удивясь моей проницательности.
– Пойду, стол накрою, – сказала Анна, – а то вы, хозяин, верно проголодались. Мы не знали, когда вы приедете, так что не обессудьте, обед будет простой.
– А мы пока осмотрим нашу ветростанцию, если хозяин не возражает. И вообще осмотримся.
– Зовите меня Иваном, – попросил я.
– Будет неловко. Особенно для нас.
– Тогда Иваном Петровичем.
– Это можно, – и мы пошли к постройке метрах в ста от усадьбы.
– Много работы? – спросил я учителя.
– Немало, но если делать её планомерно и равномерно, то не труднее, чем в колхозе, на заводе и даже в школе.
– А почему вы…
– Почему я из учителя стал слугой?
– Ну… – я сделал вид, что смутился.
– Слугой, ничего плохого в этом слове нет. Служить Родине – почётная обязанность, почему бы не служить и человеку?
Я не нашёл, что сказать. Да и не искал. Собственно, я ведь и сам официант в свободное от учёбы время. Не исключаю, что Войкович об этом знает.
– Усадьба построена в начале восемнадцатого века графом Карагаевым, героем Бородинского сражения. Но в Эрмитаже, в зале славы войны двенадцатого года, портрета Карагаева нет: генерал оказался в числе заговорщиков, принадлежал к Южному обществу. Однако в Сибирь не попал. То ли не хватило доказательств, то ли Карагаев искренне раскаялся, неизвестно, в документах следственной комиссии отмечено, что соответствующие листы изъяты по приказанию императора. Опальный генерал не был лишен званий и наград, ему лишь предписали не покидать имения, что было несомненной милостью. Он и занялся виноградарством, в лучшие годы имение продавало до ста тысяч бутылок игристого вина. Потомки графа тоже придерживались либеральных взглядов, переписывались с Некрасовым, но главное – с декабря шестнадцатого года вплоть до февральской революции здесь восстанавливал здоровье Иосиф Сталин, бежавший из туруханской ссылки.
По этой, или по какой другой причине имение уцелело. В доме завели коммуну для беспризорников, но коммуну очень строгую. А в тридцать седьмом году, к двадцатилетию Октября, решили устроить здесь музей революционного движения. Директором назначили молодого даже по революционным меркам Владимира Тукмаркова, сына местной крестьянки. Молва считала, что отцом был Сталин. Вернули уцелевшую мебель, провели ремонт, но дальше случилась война, восстановление, борьба с космополитами. Не до процветания. После смерти Сталина музей жил ни шатко, ни валко – слишком далеко оказался от магистральных путей. В начале девяностых его лишили жалкого финансирования и статуса “памятника истории”, выставили на продажу за совсем небольшие деньги, под конкретного покупателя. Им был местный крёстный отец, депутат и губернатор, но прежде, чем оформить сделку, он отлучился по неотложной надобности в столицу, где его и застрелили прямо у входа в бордель. Нашёлся другой покупатель, тоже из миллионеров во власти, но внезапно исчез. Выехал из дому и исчез. Автомобиль нашли, коллекционный “Роллс-Ройс”, а хозяина – нет. Вот тогда ваш дядя и стал владельцем и дома, и прилегающих гектаров. Никто покупку не перебил, всем было интересно, что из этого получится.
Мы шли неторопливо, и Войкович, убедясь, что его слушают, продолжил:
– Усадьба стоит на меловой породе. На глубине в сорок метров мел практически сплошной, и он подступает к самой поверхности. Плодородный слой почвы тонкий, распашке не подлежит, это не метровые чернозёмы. Для огородных нужд сюда завезено пятьсот тонн чернозёма, размещенных на площади в двадцать пять соток.
Из-за особенностей породы здесь особый микроклимат: земля легко нагревается, воздух идёт вверх, разгоняя ненастье, и потому над усадьбой почти всегда ясно.
Мы подошли к ветряку.
– Ветродвигатель конструкции Прянишникова, изготовлен в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Предназначался для отдалённых гарнизонов. Фёдор Фёдорович его в таком гарнизоне и отыскал, в Туркмении. Максимальная мощность пятнадцать киловатт, практическая – семь-восемь.
– Работает?
– Электронику мы обновили, аккумуляторы, инвертор. А механика – ту на страх делали. Плюс комплект запасных частей – подшипники, лопасти. Думаю, механика сто лет отработает. Или двести.
– Я что-то не заметил в доме ни розеток, ни лампочек.
– А их нет. Чтобы не нарушать дух времени. Фёдор Фёдорович предпочитал дом держать отключённым. Электричество мешает эффективно мыслить.
– Что, впотьмах жил?
– У него отличное… было отличное ночное зрение. А для бытовых нужд обходился свечами и керосиновыми лампами.
– Керосиновыми? А фонарики хотя бы есть?
– Найдем. Я принесу их к вечеру.
Мы зашли в небольшую пристройку рядом с ветряком.
– Вот здесь аккумуляторы, вот распределительный щиток, затем кабели идут в курятник, крольчатник, гараж, на кухню, во флигель… Опять же культиваторы электрические, на аккумуляторах. Мы потихоньку огородничаем,. Чуть-чуть, чтобы своё есть.
– Натуральное? – подсказал я.
– Скорее, местное. Человек состоит из того, что он ест. А если в Чернозёмске питаться, к примеру, аргентинским мясом и египетским картофелем, получится дисгармония.
Мы вышли из распределительной и пошли дальше.
– А вода? Как тут с водой?
– Летом за месяц выпадает тридцать миллиметров осадков. Это здесь, в пределах усадьбы. Тридцать литров на квадратный метр. Площадь крыши над домом триста метров, выходит девять тонн. Собирается в особые цистерны, там фильтруется и используется для всяких нужд. Потери при сборе не превышают десяти процентов. Подобные же сборники на всех службах. Если не хватает – заказываем артезианскую воду в соседнем посёлке. И, конечно, есть запас воды в бассейне, шестьдесят кубов. На всякий пожарный.
Вот, а я плакался, что бассейна нет. Вон он, бассейн изумрудного города. Зеленым был стеклянный купол над бассейном. Сам он, бассейн, не двадцатипятиметровый, даже не десяти. Метров шесть в диаметре. И накрыт стеклянным шатром со стеклянными же стенами – чтобы пыль не попадала или, скорее, чтобы сам бассейн не испарялся. В воздухе сушь.
– Это наш, вернее, ваш бассейн. Архитектор Беркович, тысяча девятьсот девятый год. Северная половина глубиной в три с половиной метра, южная – метр двадцать пять. Мрамор, плюс дополнительная гидроизоляция. Если обойдете бассейн, увидите наш Кара-Бугаз, маленький заливчик, на пять кубов. Ничем не закрыт, потому испаряется довольно быстро.
– А зачем?
– Зачем испаряется?
– Нет, зачем он нужен?
– Птицам облегчение. Коршунам, филинам, мелочи всякой. Ближайшая речушка в шести верстах, а тут всё под крылом. Прилетай и пей. Спаиваем пернатых.
Я приоткрыл дверь шатра. Внутри было влажно и тепло. Ну да, парниковый эффект.
– Желаете поплавать?
– Возможно, потом. А сейчас покажите гараж.
В гараже стоял грузовичок-трехтонка, прицеп просто, прицепная цистерна чистая, с насосом (“тонна воды, мы из речки забираем”), прицепная цистерна грязная – (“выкачаем отходы фекального характера, тут двойная канализация, одна – душ, посуда, стирка и тому подобное, идёт после фильтрации в подземную реку, а вторая, фекальная, после биологической обработки – на поля к одному земледельцу, по договору, технические культуры удобряем”). Три легковых автомобиля – моя “шестерка” (“я взял на себя смелость загнать его под крышу”), и две “Нивы”, одна попроще (“Федор Федорович распорядился, что бы мы, я и Анна Егоровна, использовали её для всяких поездок”) другая – “Нива-Шевроле” (“пятнадцать тысяч пробега, на ней Федор Федорович ездил”)
Кроме того, в сторонке стоял мотоблок, тележка, навесные приспособления – “это для огорода”, и мотоцикл “Хонда” на сто двадцать пять кубиков (“практически необъезжен”, куплен по случаю”).
Сведения я запомнил, но усваивать не стал. Позже. После еды.
Накрыли мне в столовой. За огромным столом было неуютно. Нужно будет приказать поставить рядом столик поменьше. Или вообще подавать на террасе.
Прислуживал Войкович. Старался, но тонкостей не знал. Одно слово – учитель. Возможно, стоит ему дать два-три урока.
Еду на тележке дореволюционного вида подвозила Анна Егоровна.
Меню перечислять не буду. Простая здоровая вкусная еда. Местная.
После еды я отправился в кабинет, Войкович меня сопровождал. Я лег на диван и наказал разбудить меня ровно в восемнадцать ноль-ноль, после чего остался один.
Появилось время подумать.
Было о чём.
Начну с людей. Видно, дядя мой очень доверял этим людям, если вот так, запросто оставил в свободном доступе двадцать миллионов и сундук золота. Предположим, и Войкович, и Анна Егоровна были ему преданны, зависели от него, молились на него, но будут ли они преданны мне, будут ли зависеть от меня? С чего бы это вдруг? Или они просто кристально честные люди? Но сказано же: “не вводи во искушение”.
Второе. Нужно связаться с Коваленко, владельцем ресторана, и заявить об уходе. Глупо работать официантом, имея в своем распоряжении двадцать миллионов наличными и пять пудов золота или около того. Особых неудобств Коваленко мой уход не причинит: в ресторанном бизнесе, как и в стране в целом, растёт необходимость в оптимизации, сиречь сокращении штата. Я наверное знаю, что такое планировалось и в “Трактире на Пятницкой”, правда, сокращать собирались не меня, а начинающего официанта, некоего Куткова, парня старательного, но моего уровня пока не достигшего. Что ж, ему повезёт – сократят меня, а его оставят.
Третье – нужно забрать документы из универа. Ну, это понятно. В связи с обстоятельствами непреодолимой силы.
Четвертое – отказаться от съёмной квартиры. Зачем мне снимать убогую, в общем-то, хрущёвку, если за четыре-пять миллионов в нашем Чернозёмске можно купить вполне приличную холостяцкую квартиру? Но останусь ли я в Чернозёмске? Не факт. Ладно, за квартиру уплачено на два месяца вперед, есть время.
Пятое. В принципе я даже могу отправиться в Финляндию. Денег теперь хватит, даже не учитывая золото, а как переправлять золото, я пока не знаю. Но опять – не хочется. Ну не финн я.
Далее о вещах. Если первый пункт из списка имущества, стол, оказался с таким сюрпризом, нужно внимательно осмотреть и другие вещи, причем делать это следует основательно, без спешки. И осмотреть само имение. Возможно, оно куда более ценное, чем я поначалу представил. Ведь и о письменном столе я думал, как о громоздкой вещи, не более, а оно как вышло…
А как оно вышло? Стол и сундук – это своего рода вариант камня на распутье. Хочешь – бери деньги, возвращайся в Чернозёмск и продолжай жить, как жил, с поправкой на миллионы. При умеренной рачительности, их хватит на то, чтобы и университет завершить, и устроить скромное счастье. Но можно и остаться здесь, перед книгой с белыми листами. Писать свою судьбу. Наверняка подстерегают опасности, недаром же рядом с книгой револьвер, а там как напишется, так и будет.
Я задремал. Тут и недосып, и обед, а больше всего – покой. Тишина. На много вёрст кругом никого, кроме слуг, которых, как и положено господам, я отдельно от себя не считал.
Но проснулся по армейской привычке за минуту до назначенного срока, и встретил Войковича сидя.
– Изволите брать ванну? – спросил он.
– Изволю брать душ, – ответил я, памятуя о засушливости мест.
То, что смены белья я не захватил, помехой не оказалось. Дядюшка обо всем позаботился. Бельё, одежда разная – прогулочная, представительская, тренировочная, охотничья, туфли, берцы, кроссовки, кеды, перчатки, кепи, шляпы. Длиннополое пальто. Дублёнка. Шуба лисьего меха. Парка на гагачьем пуху. Целый чулан одежды. Гардероб.
– Всё по вашей фигуры подбиралось, у Анны Егоровны глаз-алмаз. А если что – поправит вмиг.
Поправлять ничего не пришлось, фигура у меня стандартная. Или, как пристало говорить барину, классическая. По совету Войковича, который явно ностальгировал по восьмидесятым, я выбрал джинсовый прикид. Не застиранно-дырявый, по сегодняшней провинциальной моде, а будто с иголочки, наилучшего качества, в подобных костюмах знаменитые артисты или поэты советских времен выступали перед публикой на стадионах. Евтушенко или Высоцкий. Сам-то я тех выступлений не застал, конечно, я тогда даже не родился, но видел фотографии в старых журналах, которые читал за годы службы. По восемь раз каждый. Новых-то журналов не завозили, вот и читал, что было.
Освежённый и обновлённый, я поднялся в мезонин, надеясь позвонить в Чернозёмск, но телефон показывал одно деление, да и то непостоянно, явится и растворится.
– Обыкновенно мы звоним по спутниковому телефону, хотя, признаться, ваш дядюшка не жаловал ни телефоны, ни интернет, считая их игрушками Большого Брата, – сказал сопровождавший меня Войкович.
– Что ж, позвоним по спутниковому, – сказал я.
– Могу я спросить, по какому делу?
Я рассказал.
– Возможно, вы предпочтёте поручить хлопоты “Николаеву и сыновьям”, им это привычно.
– Да, это проще, – согласился я. – Где же спутниковый телефон?
Он оказался в жестяной коробке, коробка завернута в освинцованную резину, и аккумулятор хранился отдельно. Паранойя, так паранойя.
Я вспомнил, что номер юридической конторы у меня где-то в бумагах, но искать не пришлось, номер был в памяти телефона. Мне не пришлось даже раскрывать рот: Войкович и позвонил, и распорядился чрезвычайно дельно. И насчёт универа, и насчет ресторана, наказав непременно взять характеристику (это было моё пожелание, характеристика хорошего ресторана стоит дорогого, а что будет со мной послезавтра, я не знал), и насчёт предупредить хозяина квартиры, что через два месяца она будет свободна. Связь была громкая, и я слышал – “разумеется, сделаем. Что-нибудь ещё?”
Войкович посмотрел на меня, увидел, что ничего более пока не требуется, и закончил разговор.
– Кто обычно живёт в мезонине? – спросил я.
– Ваш дядя и живёт, то есть жил. Вид из окон ему нравился.
– Хорошо. Положим, дяде нужно было что-то вам поручить. Или просто позвать. Он что, кричал? Или звонил по спутниковому телефону?