
Домбайский вальс
И тут захотелось ему вернуться на Кавказ. Прямо мочи нет, как захотелось. Всё же страсть к альпинизму в нём не иссякла. А баба его, как услыхала, сразу упёрлась рогами в землю – ни в какую, чтобы туда ей поехать с детями. Я, говорит, этих ваших гор боюсь, не знамо как. Это, говорит, Хфёдор Иванч, ты без роду, без племени, а у меня свой очаг имеется. И деток мне надоть до кондиции довесть. Без меня катись. А я желаю посмотреть, как скоро ты обратно возвернёшься. Потому как мужику без бабы никак нельзя. А я баба хорошая, сам небось знаешь. От многих это слышала.
А Тропф сызмальства очень крутой был по характеру. Не хочешь ехать – оставайся. А я поеду. Денег буду тебе присылать. Сколько заработаю, все твои. И уехал. И добрался он, где товарниками, где на попутных грузовиках, до ущелья Адыл-Су. Смотрит, альпинистский лагерь «Джантуган» стоит, как раньше, на своём законном месте. А там, где раньше дача была Лаврентия Берии, которого к тому времени успели уж расстрелять, ещё один альпинистский лагерь поселился, под названием «Спартак». Так что оказались рядом друг с другом целых три альпинистских лагеря: «Спартак», «Буревестник» и «Джантуган». Вот, думает Тропф, как хорошо: в один из трёх я, возможно, устроюсь, если возьмут. В один сунулся, в другой, третий, но всюду отвечают: мы бы рады тебя взять, но сам посуди, какой из тебя инструктор по альпинизму, коли ты без руки. Ничего, говорит, я на лесоповале с одной неплохо управлялся и здесь управлюсь. Я, говорит, умею всё доходчиво словами объяснять. И дисциплину могу строго блюсти. Посмотрели на него, послушали, как он говорит – вроде толковый мужик. И, главное, не пьёт. То есть никогда. Просто напросто ни-ни и всё. Дали ему поспробовать узлы вязать. Он одной вяжет, как тремя. Взяли его на пробу зимовщиком в «Джантуган». Он и там проявил себя заманчиво, комар носу не подточит.
А тут возьмись и приедь в альплагерь «Буревестник» начальник альплагеря «Красная Звезда» из Домбая Вахнин Виктор Викентьевич. Приехал он не просто так, а за собакой-волком, которую ему обещали продать по знакомству. Это как раз та самая Пальма, о которой речь прежде шла.
Прослышал Виктор Викентьевич, что в «Джантугане» появился австриец, без руки. Виктор Викентьевич как-то это мимо ушей. В голове мелькнуло: да мало ли австрийцев на белом свете. Однако спросил машинально:
– А как его зовут?
– Франц вроде, – отвечают.
Виктор Викентьевич насторожился, но тут же мысленно махнул рукой: не может того быть, чтобы тот. У того обе руки были. А после думает: сколько времени прошло, всякое могло случиться. И спрашивает:
– Можно мне того австрийца повидать?
– А чего ж, – говорят, – можно. Отчего нельзя? Надо только подняться в лагерь «Джантуган».
Поднялись по крутой тропе кверху. И тут они встретились. Друг друга сразу не признали. Тем паче один из них без руки. А после пригляделись, стали друг дружку расспрашивать, детали уточнять, что, где и как. И что же оказалось? Оказался редкий случай, можно сказать, феномен. Оказалось, что они оба те самые, которые до войны молодыми пацанами в одной связке ходили и на Эльбрус, и на Кугутаи, и на Донгуз-Орун, и на Ушбу. Правда, честно сказать, Ушбу тогда они не покорили, у Виктора запалу не хватило. Я, сказал он тогда, вцепившись в скальный уступ, не могу дальше идти. Надо вниз спускаться. А то сосёт под сердцем. Есть предчувствие, сорвусь ненароком и тебя за собой утяну. И Франц тогда помог Виктору вниз спуститься. Всю кожу на ладонях сорвал страховочной верёвкой до крови, но держал.
Ну, обрадовались, конечно, ясное дело, своей встрече, что оба живы остались. Надо, говорит Виктор Викентьевич, это дело обязательно обмыть. У тебя есть что-нибудь, в смысле чтобы выпить за встречу? Выпить, отвечает Франц, нету, а спирт есть. Так это милое дело, обрадовался Виктор Викентьевич, тащи его сюда. Тропф притащил из кладовки пузырь спирту и говорит: я не пью. Как не пьёшь? Совсем? Совсем, говорит. Ну, тогда я один выпью. А ты последи, чтобы я шибко пьяный не сделался. Мне с собакой ехать надо.
Посидели. Выпили (пил-то один, а другой для понта лишь стакан поднимал), вспомнили всё, что было и чего не было. И тут Виктор говорит, уже сильно навеселе:
– Знаешь что, Тропф, поехали ко мне в Домбай, на Домбайскую поляну. Будешь моим заместителем по учебной части. А то, – говорит, – до крайности меня тоска заела. Жена от меня ушла. Я вот за собакой приехал.
Так вот Франц Тропф и попал на Домбайскую поляну. И поразился сказочной красотой природы. А он многое повидал на своём веку.
V
А к чему этот разговор завёлся про ФранцаТропфа? А вот к чему. Если бы не история с автомобилем, то вроде бы и говорить не о чем. А так случились на Домбайской поляне две потешные истории. Буквально подряд, одна за одной. Но прежде чем о них рассказывать, надо некоторые характеристики изобразить. Первым делом про того же Тропфа.
Франц и всегда-то был крут, резок, суров и непреклонен. Бывало скажет – как отрежет. Даже на лесоповале, в мордовских лесах, где опасных и злонамеренных людей много водилось, его побаивались. Не исключено, что дерево, его покалечившее, не с бухты-барахты на него уронилось, а как бы сказать, преднамеренно. Кто-то помог этому дереву упасть по заказу. Слухи по этому поводу в бараках долго ходили. Но кто ж его знает, кому он на больную мозоль наступил. Обиженных им много было.
А уж когда к нему власть пришла, в виде должности заместителя начальника альпинистского лагеря «Красная Звезда» по учебной части (завуч), он, как бы, помягче сказать, совсем в разнос пошёл. Под видом железной дисциплины стал альпинистов за людей не считать, придираться по пустякам, относиться пренебрежительно, проще сказать, третировать почём зря. Если что не по нему, запросто может отстранить от восхождения или вообще отчислить из лагеря. Особенно он строг был с инструкторами. Они у него по струнке ходили. И боялись как огня при лесном пожаре.
В каждом альпинистском лагере полагается быть спасотряду. На тот случай, если незадачливых альпинистов спасать придётся. А то и вовсе их окоченевшие трупы вниз спускать, чтобы похоронить по-человечески. Спасотряд обычно комплектовался из профессионалов (некоторые жили в Теберде) и инструкторов. А если их не хватало (для сложного случая), то к ним добавлялись перворазрядники и мастера спорта, свободные от восхождений. Спасотрядом командовал начальник спасательной службы – начспас. Он находился на официальной работе и подчинялся одному лишь завучу. Выходит дело, что в тот период, описываемый здесь, Францу Тропфу. А если того паче чаяния не было в лагере или он болел, чего с ним никогда не случалось, то начальнику лагеря. То есть в данном случае Виктору Викентьевичу Вахнину, которого, как было раньше сказано, все называли Тривэ. А начспасом был всегда наиболее опытный альпинист, хорошо знающие местные горы, чаще всего из местных, карачай либо сван. Так с Тропфом ни один начспас больше одного сезона вытерпеть не мог. Не уживался. Такой неимоверной строгости, как в «Красной Звезде», нигде больше не было.
Ко всему прочему Тропф был лишён чувства юмора. Не то чтобы совсем лишён, но оно у него было весьма своеобразным. И выражалось не в словах, а в странных поступках. Ещё Тропф, надо признаться, не любил хвастунов и зазнаек. Терпеть их не мог. И всё делал для того, чтобы выставить таких на посмешище, проще сказать, курам на смех. Чтобы, значит, на будущее неповадно было выпендриваться.
Вот приезжает как-то раз зимой в «Красную Звезду» известный среди горовосходителей ленинградский заядлый альпинист Донат Симанович. Якобы дальний родственник чуть ли не личного секретаря Гришки Распутина, царского прихвостня, обладавшего недюжинной сексуальной мощью и невероятным влиянием на царскую семью. Неоднократно убиваемый, отравляемый, потопляемый, но всякий раз оживающий, как Змей Горыныч. Между прочим, один из виновников Февральской революции. А Донат Симанович, между прочим, кандидат в мастера спорта. Собирается сделать пятёрку «Б» по западному ребру Домбай-Ульгена. Этой пятёрки ему как раз не хватает для получения звания «Мастер спорта СССР». Но приезжает он не на кургузом пузатом автобусе, как все, а на своём личном автомобиле «Запорожец» ЗАЗ-965А. В народе он назывался «горбач с ушами». Хорошая была машина. Про бездушный автомобиль трудно сказать «родной», а этот был родной.
Как и многие другие советские автомобили, он был содран с иностранного. Одни говорили, с итальянского Фиата (Fiat-600), другие утверждали, что с немецкого Опеля (Opel-kadett 1936). Кто тут прав, кто не прав, трудно сказать. По устройству и техническим характеристикам вроде ближе к Фиату. А по существу, имея в виду халявные замашки российских Левшей, больше похоже, что скопирован он с немецкого Опеля. А почему так? Очень просто, ежу понятно. Советский Союз, в результате десяти сокрушительных Сталинских ударов, разгромил фашистскую Германию. Факт? Факт. И ему как победителю в войне полагались репарации, якобы частично компенсирующие огромные потери, выражаясь научным языком, в людских и материальных ресурсах. Обидно слушать, но тоже факт. И первые выпуски «Запорожца» были вполне западного качества, пока ещё были в запасе родные детали для сборки. Это уж потом «Запорожец» оскотинился до советского какнибудства и коекакства– каждую гайку счастливому владельцу личного авто приходилось подтягивать в поте лица. И не один раз. Чертыхаясь и кляня безруких мастеров. Вот ведь какое дело. А первые «Запорожцы», ручной сборки, были нормальные, не надо напраслину на уши вешать. И выносливые были, право слово, как ишаки. И бензина кушали мало, притом с низким октановым числом за номером 72, который всегда можно было стрельнуть у грузовиков за бесценок. Для этого Донат всегда возил с собой резиновую трубочку, чтобы отсасывать с её помощью бензин из бака грузовика. Отсосать надо было совсем немного, пока не получатся как бы сообщающиеся сосуды. А дальше он уже сам тёк самотёком, за счет перепада давления. Оставалось только сплюнуть послевкусие.
Некоторые домашние умельцы, с золотыми руками, приспособились на крышу такого «горбунка» мастырить самодельный решетчатый багажник. А на багажник, на этот, грузить что не попади, привязывая груз верёвками, используя при этом альпинистские или морские узлы. Иной раз чуть ли не цельный дом. Обхохочешься до слёз. Едет такой «горбунок», кряхтит, тарахтит, попукивает, как ишак. Повторение подобного сравнения можно считать вполне уместным, памятуя о встрече на мосту через реку Аманауз, где «святая троица» занималась разбоем.
Так вот, Донат этот, Симанович, ехал на своём новеньком «Запорожце», болотного цвета, от самого Ленинграда, которого некоторые недалёкие люди называют культурной столицей России. Нагрузил багажник на крыше своим барахлом, прикрыл его клеёнкой и верёвкой примотал. Покрепче и понадёжней. Чтобы в пути никто не спёр ненароком ценное альпинистское снаряжение. Большей частью импортное, купленное в специализированном магазине на Лиговке. Ночевал он в машине, на этот случай в «Запорожце» ЗАЗ-965А была предусмотрена возможность откинуть переднее сидение на заднее. Получалось не очень комфортно, но выручала альпинистская закалка, привыкшая спать в горах где попало.
В машине ночевать, во-первых, экономно, а во-вторых, можно караулить своё имущество, не вылезая из машины, чтобы её, не дай бог, не угнали без хозяина. Остановится возле поста ГАИ и спросит елейно: можно, дескать, я у вас здесь постою до рассвета и ночевать буду в машине? Я альпинист, мастер спорта, еду на Кавказ. Инспектор документы проверит и говорит: ночуй, хрен с тобой. В те времена террористов ещё не было, а к альпинистам у нас всегда почёт и уважение.
Едет через и Москву, Воронеж, Ростов-на-Дону и Пятигорск. А затем через Черкесск и дальше. Донат эту дорогу хорошо знал, ибо не в первый раз ехал на Домбайскую поляну. Раньше, верно, ездил не на своей личной машине, а рейсовым автобусом до Теберды. А затем на попутном грузовике. И вёз всегда с собою огромный рюкзак, набитый тем, без чего в горах не обойтись. И всегда он сильно удивлялся глупости советских чинуш. В смысле наличия у них страсти к переименованиям населённых мест. Видно, заморочены были люди успехами социалистического строительства. К примеру, в дореволюционные времена на месте нынешнего Черкесска была станица Баталпашинская. Названа так в честь турецкого военачальника Батал-Паши. Его вдесятеро превосходящее войско было разгромлено героическими донскими казаками. Это был редчайший случай, когда населённый пункт получал своё название не в честь победителя, что соответствовало русской традиции, а в честь побеждённого, что этой традиции противоречило. Вот бы ухватиться патриотам за этот редкий случай, которым даже можно гордиться.
Лично я против любой гордости. Но здесь случай исключительный.
Но, как говорится, не тут-то было. В 1931 году советскими подхалимами город Баталпашинск, заменивший собою одноименную станицу, был переименован в Сулимов, по фамилии председателя Совнаркома РСФСР Сулимова Д.Е. Однако в 1937 году Сулимов Д.Е., оказавшийся врагом народа, был расстрелян. Тут уж хочешь, не хочешь, а надо город переименовывать. Подхалимы всегда трусы, поэтому долго искать не пришлось. И назвали город Ежово-Черкесск. Это было безопасно: Ежов Н. И. был наркомом НКВД. Кроме того, модно: соединение воедино мало совместимых названий получило к тому времени широкое распространение: Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия. Однако Ежов Н.И. тоже оказался, как на грех, врагом народа и был расстрелян в 1940 году. Он так и не понял, за что был расстрелян, хотя сам расстрелял не одну тысячу людей. Тут переименование было проще простого: первую часть Ежово-Черкесска просто исключили из названия города, и стал Баталпашинск Черкесском.
После Черкесска был Карачаевск. Он расположен у слияния трёх рек: Кубани, Теберды и Мары и был основан в 1926 году как село Георгиевское. Но населённых пунктов и разных подворий с таким редким названием было полным полно. Это не понравилось. Более того, оно было признано топонимическим перебарщиванием. Поэтому в 1927 году село Гергиевское было переименовано в Микоян-Шахар. Микоян – это тот самый, который «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», а шахар это средневековое территориальное объединение ингушей. Причём здесь ингуши непонятно, зато название звучит красиво. А это, между прочим, важно, ибо красота, по мнению Достоевского, спасёт мир. В 1944 году карачаевцы были депортированы, а город Микоян-Шахар был включён в состав Грузинской ССР. Посудите сами, допустимо ли было в Грузии, чтобы название города было связано с именем армянского деятеля. Ответ напрашивается сам собой. И Микоян-Шахар был переименован в Клухори. После реабилитации депортированных народов и возвращения карачаевцев к родным пенатам, в 1957 году город Клухори был возвращён в РСФСР и переименован, наконец, в Карачаевск.
Так, на примере двух населённых пунктов небольшой, Карачаево-Черкесской, автономной области Ставропольского края, можно проследить героические будни и достижения несчастно-счастливого советского народа.
Во всесоюзной здравнице чахоточной направленности, Теберде, избежавшей по недоразумению переименования, куда прибыл наконец Донат Симанович, пока ещё не было того жуткого мороза, который ждал его на Домбайской поляне. Въезжая на конечный этап долгого пути, Донат был остановлен опущенным шлагбаумом (совсем как в книге жалоб Чехова) Контрольно-пропускного пункта. Из КПП вышли двое контролёров подозрительного вида. По виду сваны. И долго разглядывали машину. Один спросил:
– Машину продавать буеш?
Донат фыркнул и ничего не ответил. Второй спросил:
– В какой лагерь едишь?
– В «Красную Звезду», – ответил Донат с некоторой долей гордости.
– Ну, едь! – и подняли шлагбаум.
Пока Донат преодолевал последний участок дороги от Теберды до Домбая, она шла всё время на малозаметный подъём в гору, в тёмном лесу, и давил на акселератор, изрыгая сладкозвучное тарахтение четырёхтактного двигателя мощностью в 23 лошадиные силы, душа его радовалась. Скоро конец пути, и он окажется в родном для него кругу весёлых альпинистов и сможет, наконец, спать не в машине, что ему обрыдло, а на уютной койке с продавленными пружинами. Но что-то мешало его радости. А что, он не мог понять. В сердце заползла, как змея подколодная, липкая тревога, пока ещё не вполне осознанная. Постепенно становилось холодней. Остался позади поворот на Клухорский перевал. Перед самой Домбайской поляной Доната ожидал крутой взлёт, взгорок. Донат это знал, он включил первую передачу и со страшным рёвом и треском, с разгону взлетел на Поляну. И вскоре, миновав «кладбищенскую лавину», оказался перед кустарным шлагбаумом, закрывавшим путь в лагерь для машин. Пешеходы могли свободно обойти его сбоку. Симанович вылез из автомобиля и снял цепь со столба. Жердь легко поднялась, увлекаемая противовесом. Донат удивился столь сильному морозу и спешно юркнул обратно в машину. Вскоре он был уже в лагере. Из окна рукой машет, улыбается. Многие его знают, тоже руками приветствуют.
А дело было, надо сказать, как раз тогда, когда на Домбайскую поляну обрушился дикий мороз и Лёха Липатов по пьяной лавочке перепутал правила часовой стрелки (их всего-то два: по и против) и заморозил обводной канал. Кроме того, был установлен температурный рекорд, которым воспользовались молодожёны-метеорологи на Алибекской метеостанции, чтобы выпить по стаканчику казённого спирта ректификата, о чём раньше было сказано. И, сдаётся мне, не раз.
Поселяют его в четырёхместном домике с голландской печкой, обложенной изразцами с прозрачной цинковой глазурью небесного цвета. Одна койка свободная. Остальные заняты. Донат занял, конечно, свободную и сразу на неё плюхнулся, чтобы её поспробовать. Покачался на пружинах, послушал, как они скрипят, не понимает, хорошо ли, плохо ли, потому что неосознанная тревога из сердца не уходит. Попытался её осознать, натужившись из последних сил, – не получается. Махнул рукой и отправился в регистратуру оформляться. По пути переставил свою машину ближе к окну. Проверил на всякий случай, всё ли на месте. Оказалось, всё на месте. Но всё равно неспокойно ему, тревожно.
Донат загрузил свой ЗАЗ 965-А, что называется, под завязку. Альпинистское снаряжение можно было, строго говоря, в лагере получить, но он всё своё взял. Всё проверенное, хоженое, испытанное, неизношенное, почти новое. Купленное когда-то за немалые денежки в специализированном магазине на Лиговке. В основном и целом импортное: из Швейцарии, Австрии и Франции. Верёвки капроновые (три штуки по 100 метров каждая), которые никогда не рвутся; два ледоруба (один запасной); набор скальных и ледовых крючьев; стальные «кошки» (для хождения по ледникам); блочки разнообразные, защёлки, клипсы, лесенки-висюльки; каска против падающих камней; тёмные очки от жгучего горного солнца. Ботинки из жёлтого фетра (австрийской тачки) на зубчатой подошве, к которой не прилипает снег; палатка-серебрянка; гамак для холодной ночёвки на стене. Ну и, само собой, шведский пуховый костюм. А чего не взять, если ехать на своей машине? Тем паче, что Донату хотелось похвастаться перед другими альпинистами-собутыльниками не только легковым автомобилем в личном пользовании, но и отборным снаряжением. Пусть себе завидуют, кому хочется.
В регистратуре его заносят в книгу учёта, выдают бланк маршрутного листа. Получает он талоны на питание в столовой. Идёт на вещевой склад, там ему, под расписку, выдают постельные принадлежности. И он торопится в дом, потому как уже стемнело и мороз крепчает, как говорится, не по дням, а по часам. И лампочки горят вполнакала.
После сытного ужина чувствует, как сильно он осоловел, и веки его слипаются. Нашёл в себе остаток сил, чтобы застелить постель, однако, на этом силы закончились, и он, не раздеваясь, рухнул на койку, как подкошенный. Столько дней в пути, устал, как собака. И сразу заснул мёртвым сном.
И снится ему страшный сон. Будто те два свана, которые остановили его на КПП, после Теберды, нагло, без зазрения совести, угоняют его «Запорожец». Притом вместе со снаряжением. Да ещё издеваются. Один, младший, твердит: «Продай машину, продай машину, продай машину!» А другой, который постарше, вообще оказался не сван, а Гришка Распутин. Глаза у него страшные, на лбу кровь запеклась, волосы растрепались, ползёт по льду Невы и хрипит: «Убить меня хотел, гнида! Не выйдет!» Неожиданно он оборачивается сваном. Оба хохочут, залезают в машину, заводят её и на ней улепётывают. Донат хочет их догнать и… просыпается в холодном поту.
Остаток ночи он уже не мог заснуть, ворочался и сильно думал. И понял, наконец, какая тревога поселилась у него в сердце. И придумал, как уберечь машину от угона. Едва дождался утра. И сразу за дело. Всё снаряжение перетащил в дом и затолкал его под кровать. Его соседи по койкам ещё продолжали вкушать свои сновидения, похрапывая и посвистывая носом. Затем Донат отыскал в машине заветную резиновую трубочку и отсосал из бензобака остатки горючего, слив его в пустую канистру, резонно сообразив, что без бензина машина не поедет. И отнёс обе канистры (одна полная, другая наполовину) тоже в дом, чтобы бензин хранить в тепле. На тот случай, если понадобится самому заводить мотор на таком лютом морозе. К этому времени соседи его проснулись. Удивились Донату, обрадовались и говорят ему:
– Ты что, Донат, совсем спятил? Тащишь бензин в дом, где печка. И запах критический и до пожара недолго.
– Ничего, – говорит Донат, – я их сбоку. Войдите в моё положение.
Один, койка которого рядом стояла, почесал в голове и говорит:
– Мы понимаем, Донат, что бензин лучше в тепле хранить, но если Тропф узнает, что ты его в дом занёс, без разговору тебя из лагеря отчислит, не успеешь возразить.
– Откуда он узнает? – сомневается Донат.
– Да мало ли. У него всюду соглядатаи. Ты вот что: отнеси канистры в дизельную, там всё равно солярка хранится и тоже тепло. Не так, конечно, как в доме, но всё же не мороз.
Пришлось Донату, хочешь не хочешь, согласиться, против железной логики не попрёшь. И отнёс он несчастные канистры в дизельную. И прихватил туда с собой запаску, ножной насос, огнетушитель, аптечку, домкрат и багажник с крыши, который пришлось откручивать с помощью гаечных ключей. Пусть теперь попробуют угнать, далеко не уедут. Дизелист, конечно, увидел и рысью к Тропфу, чтобы самому крайним не оказаться. Тот выслушал и говорит тому:
– Молодец, что сказал. Пусть остаётся всё как есть.
Он уже тогда замыслил страшное дело и сообразил, что всякое облегчение машины ему в этом деле только на руку.
Симанович тем временем успокоился. Зарегистрировался у начспаса (в тот момент начспасом был Джебраил Курданов, пришедший из Сванетии через Клухорский перевал), заполнил маршрутный лист и стал подыскивать себе хорошего напарника, чтобы в связке с ним покорить Домбай-Ульген. Искать ему, надо прямо сказать, пришлось недолго. Им оказался сосед по койке, мастер спорта, Малинин Андрей Александрович, художник по профессии. Когда-то вместе на Донгуз-Орун ходили в Баксанском ущелье. Признали один другого, обрадовались, даже втихаря выпили по чуток спирта за встречу. Из плоской фляжки, нержавейки, которую Донат всегда с собой возил на всякий случай. Мало ли в горах что может случитьмя. Если бы об этом прознал Тропф – стопроцентное отчисление. И он узнал от кого-то, но, странное дело, словом не обмолвился. Выжидал чего-то, не иначе. Задумал что-то вероломное и тайное. Скрытное.
Друзья стали готовить снаряжение, всё тщательно проверили. Андрей Малинин даже искренне восхитился:
– До чего у тебя, Донат, хорошее снаряжение, позавидовать можно. И машина у тебя загляденье. Я просто тащусь.
Донат от радости надулся (в хорошем смысле слова), чуть от гордости не лопнет. Сбылась, наконец, его мечта, чтобы похвастаться.
Стали ждать разрешения начспаса на выход. А тот не даёт отмашки, хоть тресни. Надо, говорит, погодить немного, а то мороз – жуткий. Решили подождать. Ждут день, другой. Малинин время не теряет, пишет по памяти этюды на горную тематику. Не маслом, а гуашью. Тоже, ясный пень, запах не из приятных, но не сравнить с бензином. Донату этот запах даже нравился. Напоминал ему детство, когда он в Доме пионеров посещал изостудию в кружке детского творчества.
Но ждать, по сути дела, надоело, поскольку ждать да догонять последнее дело. Эти двое, пока в тепле при печке сидят, раздухарились, отправились к начспасу права качать. Что это такое, говорят, мы мастера спорта, с морозами знакомы не понаслышке, на вершинах похлеще бывает, к чему такая бюрократия, давай отмашку. А тот, Джебраил-то, ни в какую. Давление, говорит, растёт, приближается к максиму, мороз ожидается сильней. Ещё пару-тройку дней погодить надо. Вы, говорит, хоть и мастера спорта, а я не могу людями рисковать, когда спасатели будут ваши замёрзшие трупы вниз сволакивать. Те, конечное дело, обижаются, Симанович и Малинин, что это за глупые намёки, время уходит, мы можем не успеть восхождение сделать. Время не ждёт.