
Тринадцатый сонет
– А ты можешь мне объяснить, почему… – почти закричал он, – почему о том, что меня усыновили, я узнал позже этой инспекторши? Отец так разоткровенничался перед ней, чтобы легче было объяснить общественности, отчего ни с того, ни с чего я совершил подлый поступок? Гены, наследственность и все такое? Он же биологический профессор!
– Избаловали вы с отцом друг друга, вот что я тебе скажу!
– ???!
– Ну, как же! Алексей еще совсем недавно все твои синяки и царапины «в лицо знал», и обиды твои переживал, как свои личные! Удивляюсь, когда он только наукой успевал заниматься! А теперь ты, как я понимаю, далеко не все ему рассказываешь, но почему- то уверен, что отец по какому- то наитию должен все знать и на все смотреть твоими глазами.
Женька озадаченно взглянул на Регину.
– А я его? Чем я его избаловал?!
– Да тем же самым! Отец был уверен, что у тебя от него секретов нет. А тут вдруг открылось! В декорациях седьмого класса средней школы двадцать первого века ожил средневековый рыцарский роман с поединком на рюкзаках. И ты – главный герой.
– Рина! Это запрещенный прием!
– Запрещенный прием – за глаза обвинять отца в откровенности с инспекторшей! Ты- то сам, кому первому рассказал о фотографиях своей девочки? Маме и папе? Или директору?!
– Но меня резко спросили! Я не мог не ответить!
– А его «резко» обвинили в том, что его сын ославил хорошую девочку на весь это ваш Интернет… или, как ее… Сеть!
– И потому отец сразу согласился с тем, что я способен на такую подлую подставу?!
– Да не согласился он! Он тебе, дураку, давал понять, не бойся, дескать, что бы ты ни сделал, я от тебя никогда не отступлюсь! Ну, почему ты не хочешь поговорить с отцом?! Я, например, уверена, что инспекторша узнала обо всем от кого- то другого.
– Тебе отец об этом сказал?
– Он ни с кем, кроме тебя, говорить не хочет. Но я же знаю Алексея со школы. Между прочим, в твоем возрасте, я была в него влюблена. Целых две четверти. У него прическа была, как у Битлов и рост… Но главное, Лешка был, как тебе сказать, надежный.
– Вот! – сказал Жека злорадно. – Ты веришь своему школьному товарищу безо всяких объяснений! А он сразу же допустил, что я могу быть подонком, хотя тоже знает меня с первого класса. Это настоящая подстава. Потому что я ему никогда не врал. Ну, если только по мелочи. Сосиски в карман маминой шубы прятал, а говорил, что съел. И еще что- то вроде этого. Так может он так плотно меня опекал просто из страха, что в моей ДЭ- ЭН- КА сидит какой- нибудь не такой ген? Ну, чтобы пресечь это на корню. И, как видишь, не напрасно: инспекторша обнаружила во мне ген подлости!
Регина слушала с Женьку с каменным лицом и твердила про себя: «Это только ребенок! Это просто обиженный мальчишка! Надо молчать! Нет, не могу больше слушать! Так и треснула бы его, чтобы пришел в себя! Но что- то же надо сказать! Господи, как отец Михаил учил: «…просто, правильно, разумно… чтобы никого не осудить и всем принести пользу…» Нет! «Содействовать ко благу…». Не память, а дырка от бублика! Вот возьму и заору не по христиански: «Щас как дам больно!».
Но, когда Женька, наконец, замолчал, произнесла вовсе не это:
– Жека, – сказала она томно, – ты же знаешь, что я натуральная блондинка. Эти твои гены и то, что ты на три буквы называл вроде «Кода Да Винчи», – до моего сознания все равно не доходит. И, вообще, мне пора маску питательную делать и спать укладываться. Тут еще прыщ какой- то под глазом наметился. Такой неухоженной мордой я завтра всех клиенток распугаю. А между прочим, на моей репутации весь наш салон держится. Выпусти пар и идем ужинать.
Женька, распаленный своими откровениями, от неожиданности широко раскрыл глаза, потом хмыкнул и покачал головой. Точь- в- точь, как это обычно делал Нелинов, если Регина в середине разговора неожиданной репликой обнаруживала, что мысли ее уже далеки от предмета обсуждения. Рина отметила это сходство и похвалила себя за находчивость.
Спать оба легли в одно время, но долго не засыпали. Регина спокойно лежала, стараясь не поворачивать голову на небольшой ортопедической подушке. Женька весь извертелся на коротком диванчике, не столько от неудобной позы, сколько от неприятных мыслей. И Крюкова пожалела, что не нашла способа впихнуть в него какое- нибудь успокоительное. Сама она вытрясла в фужер для шампанского пол флакона валокордина, но это не помогало. И она начинала думать, что первая фаза сна застанет ее на рабочем месте. Но, когда старинные настенные часы пробили два раза, оба уже спали.
Регина лежала на спине, как жертвенные японки, не позволяющие исказить свои черты ни улыбкой, ни гримасой горя даже под покровом ночи. И лицо ее, днем такое подвижное и полное очаровательного лукавства, вдруг стало маской печали и усталости, которая накапливается в одиноких женщинах, когда им уже за сорок.
Женька даже во сне ворочался, что- то бессвязно бормотал, размахивал руками и задел книгу с экзотичным названием «Алхимик», забытую Региной на стуле рядом с диваном. Книга упала на пол, ворчливо шелестя листами. Зябкий свет неонового фонаря, дотянувшийся до второго этажа безликой блочной коробки спального района, отразился от латунного маятника старинных настенных часов и осветил на книжной странице несколько строк:
«В конце всё обязательно должно быть хорошо. Если что– то плохо – значит это ещё не конец».
В этот же час на другом конце Большого Города задремал, наконец, и Нелинов, уткнувшись лицом в подушку. И Вероника, по- детски подложив под щеку ладошки, несколько раз коротко вздохнула в тревожном забытьи.
И хотя сны у всех были разные, и Женька, и Алексей Иванович, и Вероника устремлялись в них по звездовороту времени назад, к тем дням, когда чувство, которое «долго терпит, не ищет своего, все переносит и всего надеется», прочно скрепляло нити их судеб. И не было у них причин для тревог за общее будущее.
Глава 2
« Назад ПО РЕКЕ ВРЕМЕНИ…»
« …Не веря переменчивой судьбе,
А только часу, что еще не прожит,
Я говорил: «Любовь моя к тебе
Так велика, что больше быть не может!»
Сонеты. Уильям Шекспир.
Вероника услышала, как недовольно проскрипела свое приветствие хозяину дома новая железная дверь и обрадовано распахнулась старая – с полуслепым глазком и истертой мягкой обивкой. Услышала, но не сдвинулась с места, только рука с томиком стихов безвольно опустилась на диван.
Алексей Иванович Нелинов поставил кейс на крышку шкафчика для обуви, аккуратно повесил на плечики замшевую куртку, снял недавно приобретенные в Праге добротные полуботинки, вынул из внутреннего кармана расческу и стал приводить в порядок намокшие под дождем и потому потемневшие густые русые волосы.
Большое зеркало, разделяющее старинную вешалку из темного дерева на два крыла, было мутным с радужными разводами и сколами по краям, напоминающим створки раскрытых мидий. Но Вероника просила не заменять его новым. Зеркало нравилось ей именно таким, безразличным к настоящему, но хранящим в своей многослойной глубине отражение безымянного прошлого, следы чьих- то улыбок, слез и раздумий. В серебряных отражениях больших новых зеркал она боялась не узнать себя прежнюю. Вероника всегда храбро сражалась с физической болью, но с той, от которой страдала ее душа, справлялась с трудом. И все- таки она отважно стремилась к выздоровлению. Нелинов понимал это и ждал. Он был счастлив, когда видел в глазах Вероники любое желание, устремленное в будущее. Потому что многие ее желания десять лет назад улетели в теплые края прошлого стаей перелетных птиц, а возвращались медленно, поодиночке.
Алексей Иванович вздохнул, нагнулся за тапочками, еще раз взглянул на себя в зеркало и, не опуская головы, а сверяясь с отражением, взялся за ручку кейса. По дороге в кабинет заглянул в детскую. Жека сидел за компьютером. На экране монитора лучники в средневековых доспехах дружно осыпали стрелами со стен замка каких- то монстров. Нелинов поднял руку, чтобы коснуться его плеча, но мальчик оглянулся сам.
– Папа!
Вскочил с кресла, уткнулся лицом в безрукавку отца. Алексей Иванович руку с кейсом приподнял, а другой прижал голову сына к груди и прижался губами к спутанным прядям давно не стриженных темных волос. Полы распахнутого пиджака крыльями охватили хрупкую мальчишескую фигуру.
«Уже не посылает эсэмэски « Па ты где», «Па ты скоро». Не сторожит в коридоре», – подумал Нелинов с легкой печалью. Но увидел на лице сына привычную радостную улыбку, и ему стало неловко.
– Отнеси в кабинет, – протянул кейс сыну и направился в спальню переодеться.
– Добрый вечер, детка, – сказал он, склоняясь над Вероникой для того, чтобы поцеловать ее в подставленную щеку. – Ужинали?
– Ужинали, – ответила она после недолгого молчания, не меняя позы.
– Опять спина?
Вероника не ответила, только прикрыла на секунду свои фиалковые глаза.
– Сейчас приведу себя в порядок и займусь тобой.
– Нет! Потом, перед сном. Иди, поешь. Я только- только удобно пристроилась. Передохну.
Нелинов быстро переоделся и в серых домашних брюках и голубой рубахе навыпуск с широкими редкими полосками в тон брюк вышел из комнаты. Вероника еще немного помедлила и опять принялась за чтение. Иногда она отрывалась от страницы и прислушивалась к голосам, доносившимся из кухни. Жека, разумеется, не упускал возможности лишний раз поужинать. Его аппетит в последнее время не давал о себе знать весь день, но зато разыгрывался вечером.
«Ты с ногами сидишь на тахте,
Под себя их поджав по- турецки.
Все равно, на свету, в темноте,
Ты всегда рассуждаешь по- детски»…
Из кухни перезвоном бубенчиков донесся детский смех. https://selfpub.ru/books/763218/ Вероника оторвалась от страницы. Улыбнулась. У Жеки был особый талант: если он смеялся – у всех расплывался рот до ушей, а кто- нибудь обязательно начинал фыркать или хохотать, безо всякой казалось бы причины.
Вероника перевернула страницу.
«…слишком грустен твой вид, чересчур
Разговор твой прямой безыскусен.
Пошло слово «любовь», ты права.
Я придумаю кличку иную.
Для тебя я весь мир, все слова,
Если хочешь, переименую…»
Последнюю строфу она читать не стала. Перевернула несколько страниц:
«Дождь дороги заболотил.
Ветер режет их стекло.
Он платок срывает с ветел
И стрижет их наголо…»
Вероника посмотрела на окно, которое умывалось холодными слезами темных туч. Она любила позднюю осень. Короткие серые дни, похожие на сумерки, печальный вид темных от дождя деревьев, которые еще помнили свои яркие одежды, помогали ей прятать собственную грусть, которую могла излечить разве что утрата памяти прошлого.
После ужина, осторожно укрыв растертую лечебной мазью и освобожденную от приступа боли Веронику, Нелинов отправился в детскую. На темном экране монитора крутились цифры 22:15:15. Женька лежал животом на полу и целился из детского пневматического пистолетика в погнутую жестяную мишень с тигриной пастью.
– Ба- бах! – воскликнул он, нажимая на курок, и стрела с присоской сбила с полки пластмассовую подделку под нэцке.
– Спать, Жека! – сказал Алексей Иванович. – Не добудишься тебя завтра! Тоже мне, впал в детство! Давай поднимайся и убирай учебники в рюкзак. Устроил на столе бардак! Ты что, всеми предметами занимаешься одновременно?! И, кстати, дневник покажи.
Женька нехотя поднялся с джутового покрытия, которое сеточкой отпечаталось на его левом локте.
– Представляешь, па, – сказал он, небрежно бросая пистолетик на кровать, – мы с Коськой в прошлом году всю комнату обшарили, искали стрелы, а они преспокойно лежали на полке за Киплингом.
– Ну, и зачем же они вам понадобилась?
– Мы хотели на физре в девчонок пострелять. Знаешь, как они визжат?! Пару раз стрельнешь, и урока, как не бывало.
Нелинов тотчас же наклонился за пистолетом и сунул его в карман.
Женька только плечами пожал.
– Так это же в прошлом году было. Они сейчас такие дылды здоровые, с ними связываться себе дороже.
– Занимайся рюкзаком! И про дневник не забудь.
Жека пристроил свой видавший виды «бэг» на стуле (от нового он в этом году категорически отказался) и стал швырять в него все, что лежало на столе. Алексей Иванович стоял рядом, ждал, когда дело дойдет до дневника, но он так и не появился.
– Ну! – требовательно сказал Нелинов. – В чем дело?
– Не знаю я, куда он делся! Кажется, Римма …Николаевна их собирала. И ничего интересного там нет. Ты же знаешь нашу классную. Если что, она телефон оборвет. Нормально все!
– Этого еще не хватало! Дожидаться, пока позвонит классный руководитель.
Завтра же, чтобы был дневник!
– Па, а как ты узнаешь, что твои научные сотрудники в институте хорошо работают?
Брови Нелинова взлетели вверх.
– Зачем это тебе?
– Ну, у них же дневников нет.
– Есть письменные годовые отчеты, конференции.
– Они тебе отчитываются, да?
– Они отчитываются перед Ученым советом, в состав которого входит директор и я, как его заместитель.
– А тебя директор обсуждает, да? А директора кто?
– Директор докладывает о работе института в Президиуме Академии Наук…
– А Президиум…
– Общему собранию действительных членов академии. Академикам и членам корреспондентам.
– А общее собрание?
– Президенту Академии Наук! Все! Не заговаривай мне зубы, Ежик. Ты лично завтра будешь отчитываться передо мной и мамой отметками в дневнике.
Женька тяжело вздохнул.
Нелинов улыбнулся:
– Что так печально?
– Ну, как же, па. У тебя столько сотрудников, отделов всяких, и еще мои отметки. Давай в этом году дневник мама будет подписывать.
– В душ, братец Лис, и спать.
– А ты посидишь немного со мной?
– Посижу, посижу.
Женька помчался в ванную, на ходу стаскивая с себя футболку.
Алексей Иванович снял с кровати плед, заменяющий покрывало, достал из- под подушки скомканную Женькину пижаму, аккуратно расправил ее и понес в ванную. По дороге заглянул в спальню. Вероника лежала, закрыв глаза: не то отдыхала от боли, не то уже спала. Нелинов прикрыл дверь и, стараясь ступать как можно тише, направился к Жеке.
– Держи, торопыга.
Сколько помнил себя Женька, если отец не возвращался с работы за полночь, то всегда приходил к нему в комнату, когда наступало нелюбимое время укладываться спать. Даже, когда мама хорошо себя чувствовала и еще жива была тетя «Гаша». Что бы ни было днем, как бы Жека ни проказничал и сердил взрослых, и как бы сам ни злился на них за какое- нибудь наказание – он никогда не ложился спать обиженным. Отец умел сделать так, чтобы «примирение сторон» всегда происходило до того, как буйная Женькина голова касалась подушки.
Сейчас, когда ему было тринадцать, он далеко не всем мог поделиться с родителями. Но все равно ничто не могло заменить Жеке те минуты, когда папа укрывал его одеялом и присаживался на край кровати.
Выйдя из детской, Нелинов отправился в кухню, заварил себе крепкого чая и с чашкой в руке отправился работать с документами. В последнее время он оставлял для сна не более четырех- пяти часов. Время годовых отчетов совпало с «перестройкой» в системе Академии. Государство решило «отделить научную деятельность от хозяйственной». «Кит», как называли за глаза директора института Никиту Гордеевича Богуславского, реформаторов не поддерживал, демонстративно устранился от участия в выполнении принятых ими решений, а аббревиатуру федерального агенства научных организаций – «ФАНО» – приравнивал к нецензурной брани. Еще год назад он собирался отойти от всяких дел, но его уговорили остаться «на время перемен», чтобы институт – один из флагманов науки – не потерял остойчивости или не превратился в паром для перевозки бесконечных отчетов и планов на месяц, квартал, год или пять лет от каждого сотрудника, лабораторий, отделов и всех вместе. И вот теперь Нелинов и заведующие отделами пытались без него справиться с головоломкой, похожей на Женькину задачку для начальной школы о перевозчике: как и кого оставить в лодке, чтобы и волкам угодить, и козлят не обидеть. Но на «Кита» никто не обижался. Его любили. Он был умница и в восемьдесят с гаком генерировал идеи, как атомный котел. Если бы не два инфаркта… То, что он согласился возглавлять институт в этом году, было с его стороны подвигом. Приди на его место Николай Тужилин, тот бы не задавал им задачки на дом. Сам бы все решил, особенно проблему с увольнениями.
Вероника на следующий день осталась дома. Нелинов поднял себя за два часа до рассвета, принял ледяной душ и до ухода на работу успел приготовить всем завтрак и вовремя отправить Жеку в школу. Возвратился он сравнительно рано и застал своих домочадцев у телевизора. Смотрели…вернее слушали в «Ночном полете» «две головы». Вероника полулежала на диване, Женька по самурайски сидел на полу. О дневнике, к великому сожалению Жеки, Алексей Иванович не забыл.
Получив в руки красочное, но весьма потрепанное издание «Дневника московского школьника», Нелинов просмотрел его и, глубоко вздохнув, аккуратно положил на стол.
– Кто из твоих приятелей аккуратно ведет записи? Костя?
Женька не ответил, только плечами повел и голову в сторону повернул.
– Попросишь на субботний вечер и заполнишь все пустые строчки. Ненужное сотрешь или заклеишь. Потом принесешь, и я подпишу.
– Зачем?!! Это же все уже прошло!
Алексей Иванович молча смотрел на него в упор.
– Ну, па! Я теперь буду нормально все записывать!
Пауза затягивалась.
– Пап! Ну, как я объясню какой- нибудь Ирке Сафроновой, зачем мне ее дневник понадобился?!
Нелинов поднялся со стула.
– Это твои трудности.
Сказал и, не добавив ни слова, вышел из комнаты.
Жека виновато посмотрел ему вслед, потом подошел к столу и сам стал просматривать свой «кондуит», на котором была наклейка «Родителей не беспокоить». Хорошо хоть оценки были приличными. Двоек еще не было. Троек было две – по ОБЖ и географии. Первую он получил, потому что дрался с Коськой из- за обладание «Обитаемым островом», растерялся и ответил с места невпопад. Вторая была поставлена справедливо. Урока не знал, выехал исключительно благодаря смутным воспоминаниям о передаче по телевизору. Записи внизу страниц тоже были, на взгляд Жеки, лишь с легким криминальным уклоном: «Забыл…», «Не сдал…», «Разговаривал…». С «ненужным» было сложнее. В графе каникулы было написано «осенние 1 сентября – 30 ноября», «зимние 30 ноября – 30 февраля». Первая запись – Женькиным почерком, вторая – Костиным. Традициями и праздниками класса и школы назначались дни рождения всей Женькиной компании в правильном порядке: Боба, Жеки, Коськи и майские Машки.
То, что отец не высказался по поводу этих записей, не значило, что «вопрос закрыт». Отец лишних слов никогда не говорил, но то, что скажет, мимо ушей не пропустишь. Придется заклеивать!
Расстроенный Женька с горя привел в порядок свой письменный стол и сложил в рюкзак учебники точно по расписанию. Отец, как обычно, позвал его ужинать вместе с собой. Мама чувствовала себя еще не совсем хорошо и вышла в кухню ненадолго. Налила себе воды на ночь и напомнила Жеке, чтобы не забыл надеть утром чистую футболку.
Потом до десяти вечера Женька не знал, чем себя занять. По кабельным каналам шли повторы передач, а по остальным – отечественная «бытовуха», упакованная в сериалы.
Мама, как всегда, лежала на диване с книгой, попросила принести ей плед. Принес. Сел на корточки, прочитал название толстого тома: «Сталин и писатели».
– «Он» что, любил читать?!
– Особенно о себе…между строк…
Пока Вероника возилась с пледом, заглянул в оглавление.
– Горький, Маяковский. О! Пастернак! Демьян Бедный? «Кто такой, почему не знаю»?
– Жека! Откуда в твоем лексиконе это изречение?
– Передачу о фильме «Чапаев» смотрел, с папой. А что?
– Папа уже забыл, наверное, но он в школе часто повторял эту фразу. И еще однажды сценку разыграл, в которой Чапаев объясняет, где место командира в бою. Только вместо картошки каштаны в строй выстроил. Среди них один был смешной, как человечек. Наверное, два вместе срослись – большой и маленький. Наш физик засмеялся и сказал Леше: «Пародистом станешь или большим начальником».
– А папа не стал.
– А ты бы хотел? – иронично улыбнулась Вероника.
– Да нет, – Жека рассеянно пролистал несколько страниц. Потом поднял голову, неожиданно спросил:
– Ма, а папа «большой ученый»?
– Тебе недостаточно, что он «ученый»?! Можно ведь всю жизнь быть научным сотрудником, но ученым так и не стать.
Женька пожал плечами и не ответил. Эта проблема его, в сущности, не волновала. «Большой начальник», «большой ученый» – какая разница.
У себя в комнате Женька вставил в дисковод «Тайную комнату», взятую у Боба, но заходить в Хогвартс передумал, выключил компьютер и остался сидеть лицом к экрану.
Ровно в 22:00:00 пришел папа, спросил, шутливо:
– «Ваши дети дома?» – и развернул кресло.
– Па, – задумчиво сказал Женька, – я вот думаю, почему вы так поздно с мамой поженились. Вы ведь в школе вместе учились.
– Ну, очевидно, именно из- за этого. Надоели друг другу, вот и ждали, когда соскучимся.
– Я серьезно, а ты…
– Ладно, сколько времени отпускаешь для исповеди? Пять минут «до
отбоя»?
Жека разочарованно вздохнул и отправился в душ.
К концу недели Веронике стало лучше, и в четверг вечером она объявила, что завтра выйдет на работу.
– Никуша, – забеспокоился Нелинов, – давай подождем до понедельника. Ну, обойдутся как- нибудь без тебя еще денек!
– В понедельник зарплата, Алеша. Надо помочь девочкам. Им без меня и так от нового главбуха достается.
– «Бухгалтер, милый мой бухгалтер…» – печально пропел Алексей Иванович, – ты в первый день хотя бы домой приди пораньше. Рановато тебе восемь часов подряд спину держать, как сторожевому суслику.
Женька фыркнул и получил от отца легкий подзатыльник.
– Па, – сказал он, уже уютно устроившись с книгой в постели, – почему ты не заберешь маму с работы? Или ты не смог бы прокормить нас на свою зарплату?
– «Прокормить» мог, – улыбнулся Нелинов. – И даже карманных денег давал бы. Только, как ты это представляешь себе – «забрать»? Мы же не о «предмете» говорим.
– Но до пятого класса вы с мамой всегда вечером договаривались, кто будет «забирать» меня из школы. Значит, до десяти лет я был для вас «предмет»?
– Вот болтун! Ты же прекрасно понимаешь, в чем разница!
– Маме не нравится ее работа. И ты об этом знаешь. Вот, что я понимаю, – ответил Женька обидчиво. И вдруг растерялся, увидев, каким серьезным и даже чуточку чужим стало лицо отца.
– Не читай долго, сынок, – сказал Нелинов, как- то очень механически потрепав Жэку по волосам. – И завтра утром помоги маме сапоги надеть.
Вероника, разумеется, домой пришла позже, чем обычно, есть не стала и из ванной направилась в спальню.
Женька подождал немного, потом пошел посмотреть, как там она. Вероника в легинсах и свободной блузе лежала на специальном коврике у кровати. Жека лег рядом на живот.
– Болит? – спросил сочувственно.
– Не очень, – ответила мама, повернув к нему голову. – Это я так, для профилактики. Ты папе не говори, что я поздно пришла.
– Не скажу, – вздохнул Женька. – Ма, я по телику передачу смотрел. Ну, не смотрел, а так, глазами немного зацепился. Там одному мужику, бизнесмену,
стилист Зайцев и компания подбирали одежду для дома. Просто …ц!
– Женька!
– Ладно- ладно! Хотя это теперь «нормативная» лексика. Есть даже фильм с таким названием. Но давай о другом. Представляешь, этой важной персоне какие- то спортивные брюки выбрали и обычную куртку на молнии. Вот посмотрели бы они, какую ты для папы одежду шьешь! Помнишь, к нам в воскресенье соседка зашла. Увидела папу и сказала: «Ваш муж даже дома одевается, как на подиум».
Вот я и подумал. Может, ты не будешь ходить на работу, а станешь шить всякую одежду не только нам с папой, но и другим людям. Кому тебе захочется, только за деньги.
– Женька, тебе что, «средним классом» захотелось стать?!
– Вот еще, – надулся Жека. – Я просто не хочу, чтобы ты на работу ходила и с больной спиной целый день за компьютером сидела! Я люблю, когда ты меня дома из школы ждешь!