
Рай земной
Поглазеть на это чудо и собралась вся эта детвора. Одни шли следом, другие уже поджидали на Лобном месте, в слабой тени от оливковых деревьев, обмахиваясь кто чем. Между сидевшими ходили торговцы сладостями и расхваливали свой товар. “Сладости, напитки”, – кричали они. Некоторые дети даже пришли с родителями или с нянями, но таких было немного.
Апостолов не было. Апостолы все утро совещались. Они тоже верили, что случится чудо. Только Фома сидел мрачным и мотал на это головой. Петра не было, ждали Петра. Кто-то сказал, что Петр стоит неподалеку, у платана. Послали за ним, он отказывался войти к апостолам, потом вошел и повалился на землю. Говорил что-то о петухе, его напоили водой, помогли подняться, он еще долго всхлипывал.
Ближе к полудню пришли Мария и девочки. Было решено, что с Марией пойдет Иоанн. Иоанн тут же вскочил, почтительно взял ее за руку. “Будь осторожен”, – крикнул вслед ему Филипп. Петр же промолчал. Он вообще почти все время молчал.
Розыски Иуды ничего не дали. Обсудив, приговорили его к смерти. Кто-то предлагал вначале выслушать, что скажет. Кто-то, кажется, Андрей, предложил дождаться возвращения Иисуса: он все еще верил. Фома, услышав, снова покачал головой и не по-детски вздохнул.
В это время крест уже положили на землю. Было видно, как побледнело лицо Иисуса, как сжались губы. Рядом поднимали два других креста, с настоящими хулиганами, грозой иерусалимских пустырей и закоулков. Им уже вбили гвозди, один извивался, брызгал слюной и кричал.
Дети начали выражать недовольство, что чудо так долго не происходит. Чудо, ради которого они оставили свои дела и игры и должны тут стоять под солнцем. Кто-то даже стал стрелять в кресты из рогатки. Заволновались и родители. Может, он просто забыл, что должен совершить чудо?
“Чудо… Чудо…” – подсказывали со всех сторон голоса.
“Ты же других спасал, спаси сам себя… ну что тебе стоит!”
Иисус молчал. Его стали раздевать; девочки из толпы потупили глаза. Одежда его была хорошей: не богатой, но ладной. В таком хитоне можно и на рынок сбегать, и в школу явиться. Какое-то время все были заняты этим хитоном и его обсуждением, потом снова стали глядеть на крест, боясь пропустить самое интересное.
“Небо темнеет!.. Началось!” – крикнул кто-то, все поглядели на небо. Одни согласились, что небо и правда потемнело. Другие на это только смеялись… “Где темнота? – кричали они. – Где темнота?!”
Тем временем мальчик-палач начал забивать гвозди. Один он держал во рту, а другие забивал, ударяя молотом.
Услышав первые сдавленные стоны и почувствовав, что чуда не будет, а будет что-то тяжелое и неприятное, толпа стала расходиться. Ушли, неся под мышками свои тряпичные куклы, девочки. Некоторые из детей остались: им хотелось посмотреть на смерть, и они жадно глядели, как маленькое тело на кресте вздрагивало с каждым новым ударом. И стреляли из рогаток, пока кто-то из взрослых не сделал замечание и не отнял одну, но и после этого еще пару раз стреляли.
День клонился к вечеру, все было закончено. Три креста торчали на холме, и большие тяжелые птицы кружили над ними. Апостолы сидели в мутной задумчивости. Пришел Матфий и сказал, что Иуда повесился; эта новость не произвела никакого действия. Посвежело, застрекотали сверчки. Послышался плач, это возвращались с Голгофы девочки и вели Марию, она одна шла молча. Следом пришел Иоанн с корзиной хлебов. К ним не притронулись; только Фома взял один хлебец, повертел и положил обратно.
“Как ты думаешь, почему он не научил нас, что мы должны были делать?..” – повернулся он к Андрею. Но Андрей не ответил. Уткнувшись лицом в колени, Андрей спал».
Тело Плюши лежит в неудобной позе перед дверью. Халат сбился, толстые ноги в теплых колготках: одна согнута, другая неестественно вытянута. Голова закинута назад, к подбородку прилип какой-то мусор.
Дверь в бывшую мамусину комнату полуоткрыта, в двери торчит ключ. В комнате уже светло; солнце встало, поднялось и теперь неторопливо и подробно освещает разные вещи, хранящиеся здесь. На всех светится тонкий слой пыли.
На кухне тоже светло от солнца и горит бесполезный свет.
«Вставай, мать… Чё тут развалилась, давай, живее, шевели булками!»
Плюша распахивает глаза и тяжело оглядывается.
Подбирает под себя вторую ногу, хватается за дверной косяк, пытается встать.
Над головой звенит телефон. Звенит негромко, но Плюша все равно вздрагивает: отвыкла от звонков.
Прижимает трубку, пытается понять, это получается не сразу, она что-то мямлит, нащупывает на тумбе ручку, записывает.
– Да… Да… Поняла…
Кладет трубку и прижимается спиной к стене. Звонили из опеки. Для нее есть ребенок. Да, девочка. Имя Наталья. Наташенька.
– Натали, – говорит Плюша и щурится от солнца из мамусиной комнаты.
Резко входит в нее, так, что в лучах начинают плясать тысячи пылинок. И застывает у окна.
Посреди поля медленно поднимается крест. Вокруг копошатся какие-то люди.
– Да что ж это такое…
Плюша судорожно одевается, прямо поверх халата застегивая пальто, лезет ногами в сапоги, шапочку натягивает уже на лестнице.
Быстро и шумно спускается, выбегает из подъезда.
На секунду останавливается, оглушенная новым, каким-то синим воздухом с запахами земли и мокрого дерева.
Очнувшись, снова бежит, стараясь не поскользнуться на подтаявшем снегу.
Возле поля стоят микроавтобусы. Они пусты. Плюша бежит дальше.
Крест уже подняли – большой, выкрашенный веселой красной краской. Плюша останавливается перевести дух.
– Наши, как всегда, позолоченный хотели… Но и так вроде неплохо! – слышит Плюша неожиданный голос сбоку.
Повернувшись, видит отца Игоря, и еще нескольких знакомых прихожан, и пару незнакомых, и соседей.
– Нет, пока просто в гости приехал… – благословив, отец Игорь чинно берет ее за локоть. – Да, сюрпризом вам хотел. Ну, что с вами, Ева?
Глаза у него смеются. И борода, не только губы, вся борода улыбается.
– Ничего, – говорит Плюша. И обнимается с остальными. Смущается того, что не успела умыться и почистить зубы… И тут же забывает об этом, заметив у креста еще одну знакомую фигуру.
– Да, договорились вот все-таки… Пан Гржегор, идите сюда, а то мне не верят!
Ксендз неторопливо приближается.
– Вот там, – показывает Плюше отец Игорь, – будет стоять наша часовня. А вот в том конце – их…
– А это можно? – спрашивает Плюша.
– А почему нельзя? Поле вон какое широкое! В Иерусалиме, в Храме Гроба Господня, ничего, рядом служим и здесь не подеремся… Правда, пан Гржегор?
– Чешчь, – приветствует Плюшу ксендз. – …А между часовнями посадим сад – как «нейтральная территория», – улыбается.
– Ну, это когда теплее будет, – уточняет отец Игорь. – Тогда мы и детей сюда привезем. Конкурс рисунков на асфальте устроим… Помните?
И подмигивает Плюше. Плюша быстро кивает.
– Главное, разрешение на раскопки получили. Ваша директриса, кстати, помогла… Хоть и против своей воли, а пробила-таки. Ну, она, правда, уже не директриса… Не в курсе? Вон же из музея вашего молодежь, они вам сейчас расскажут и звать вас обратно хотят. Да, главное, будут раскопки, это ж какое дело… Знал бы Ричард Георгиевич, порадовался.
Плюша мотает головой:
– Он уже радуется. И Натали радуется… Я ведь знаю. И мы… – не справившись с речью, подскакивает на месте и начинает кружиться.
– Танцуем! – звонко кричит она и машет руками.
– Танцуем!
Кто-то из молодых тоже начинает танцевать рядом, другие просто удивленно поглядывают и хлопают в ладоши. А Плюша все кружится, поднимает руки и подпрыгивает, и поле, огромное поле в ее глазах кружится, и подпрыгивает, и уносится куда-то вместе со всеми людьми, кустами и птицами.
Сноски
1
«Здравствуйте… Как ваши дела?» – «Здравствуйте. Спасибо, хорошо».
2
Профессор! Мы приехали!
3
Хорошо.
4
Подождите, пожалуйста.
5
Милости просим!