– А ты не слыхал? – удивился Рупь-Пятнадцать. – Они же всем табором после похорон в деревню поехали. И там у своей цыганской родни заночевали. Полный дом народу. А ночью кто-то в дом вошел, вытащил девку – её Рузанной звали, – и в лес унёс. Главное – дверь заднюю, со двора, так аккуратно высадил, что никто и не слыхал.
– Кто? – удивился Бракин.
Рупь-Пятнадцать пожал плечами:
– Следы человечьи вроде. А силища как у медведя.
– А собаки? Собаки почему не лаяли? – внезапно спросил Бракин.
– Дык в том-то и дело! – оживился Рупь-Пятнадцать. – Собак был полон двор, и ни одна не помешала, не пикнула даже.
– Собаки-то живые?
– А как же. Живехоньки. Только, Алёшка говорит, их сначала придушить хотели, да потом оставили. Решили с нечистой силой не связываться.
– А девушку эту, Рузанну, – нашли?
– Как же! Найди-кось её теперь! Поди, на кусочки порезана и в сугробе закопана.
Рупь-Пятнадцать аккуратно отставил отрезанную полосу стекла и добавил:
– Вот как бывает!
Бракин покачался на табуретке, задумчиво теребя себя за ус.
Потом вдруг спросил:
– Слушай, а у Алешки тоже ведь молоденькая сестра есть?
– Есть. Наташкой звать. А что?
– Она на эту Рузанну похожа?
– Кто ж их знает! – засмеялся Рупь-Пятнадцать. – Раньше они для меня все на одно лицо были. Это только сейчас я их, цыган, различать стал. – И снова спросил: – А что?
– Ничего. Так.
И Бракин, нахохлившись, протянул озябшие руки к печи.
Потом обернулся:
– Хотя… Есть к тебе еще одно дело.
– Дык это мы запросто! – ответил Рупь-Пятнадцать, примерявший стекло. – Еще бутылка – и сделаем. А чего делать-то?
Бракин внимательно посмотрел на него.
– Потом скажу, когда стёкла вставишь, – сказал он.
Кабинет губернатора
Телефон задребезжал странным звуком. Густых поднял трубку, взмахом руки остановив Кавычко, который докладывал о первых итогах операции «Волк».
В трубке что-то шумело и потрескивало. Густых уже хотел положить её на рычаг, как вдруг услышал низкий, рычащий голос:
– Ты не выполнил предназначения.
Густых слегка вздрогнул, ниже пригнулся к столу.
– Да, – сказал он.
– Дева жива, и ты знаешь, где её найти.
Густых подумал.
– Я найду.
В трубке еще потрещало, потом раздались короткие гудки.
Густых посмотрел на Кавычко.
– Что-то мне… – Он поднялся, держась за столешницу обеими руками. – Что-то мне нехорошо. Пойду на улицу, воздуху глотну.
– Может, «кардио» вызвать? – испуганно спросил Кавычко. – Или «валокордин»? У меня есть!..
Густых махнул рукой.
– Ничего не надо. Душно просто, и в голове туман. Это от недосыпа, наверное, да ещё давление скачет. Погода-то какая – то мороз, то оттепель…
Он вышел в приемную, потом в коридор. Не оборачиваясь, слышал, как за ним последовали несколько охранников в «гражданке», а позади них – Кавычко.
– Глаз с него не спускайте! – прошипел Кавычко старшему и отстал.
Внизу, в холле Густых прошел мимо поста охраны, где дежурил чуть ли не взвод охранников, открыл стеклянную дверь, – за ней тоже стояли охранники, – и оказался на крыльце «Белого дома».
Сквозь облака выглянуло солнышко. Густых молча смотрел на старые здания с потеками по фасадам, на прикрытые снегом ёлочки, на припаркованные на служебной площадке вдоль реки военные автомобили.
Густых глубоко вздохнул и на минуту закрыл глаза.
До машин далеко, за ёлочками не спрячешься. Голое пространство. Не перепрыгнуть. А за пространством, по периметру – бело-синие милицейские «волги» и «жигули».
Охрана топталась и сопела сзади.
Да, отсюда так просто не вырваться…
Густых сделал шаг назад и покачнулся. Стал оборачиваться к охране, хватаясь ладонью за сердце. Лицо его стало мертвенно-бледным.
Перепуганные охранники подхватили его, внесли в холл, положили на мягкий диванчик. Кто-то бросился вызывать «скорую», кто-то – вызванивать Кавычко, других членов комиссии по ЧС.