
Свет погас
– Вы отсюда можете видеть конские платформы, они готовы, только вы должна заблаговременно позаботиться о погрузке… – И молодой офицер удалился, дивясь, что это за опустившийся человек, который говорит, как настоящий джентльмен, и вместе с тем якшается со всякими погонщиками мулов.
Дик почувствовал себя несчастным. Одурачить английского офицера не безделица, и этот случай напомнил, что все могло бы быть совсем иначе, чем было.
Пообедав вместе с Диком, Георгий отправился за мулами, а Дик остался сидеть один в тени под навесом, опустив голову на руки. Перед его плотно закрытыми глазами мелькало лицо Мэзи, смеющееся, с закрытыми губами. Кругом стоял шум и суета. Он испугался и чуть было не стал звать Георгия.
– Я вас спрашиваю, готовы ли для посадки ваши мулы? – раздался у него за плечом голос молодого офицера.
– Мой слуга отправился за ними. Дело в том, что у меня болят глаза, и я почти ничего не вижу.
– Скверная штука! Вам бы следовало лечь на некоторое время в госпиталь. У меня тоже было воспаление глаз, это почти так же ужасно, как быть слепым.
– Мне тоже так кажется. А когда отходит бронированный поезд?
– В шесть часов вечера. Он идет целый час эти семь миль.
– И случаются нападения?
– Да, раза три в неделю. Я являюсь начальником этого ночного поезда сегодня.
– Большой, я думаю, лагерь у Танаи?
– Порядочный. Он должен снабжать продовольствием наш отряд, сражающийся в пустыне.
– А далеко он сейчас от лагеря?
– В тридцати или сорока милях, я полагаю, в чертовски безводной местности.
– А между Танаи и нашими войсками все спокойно?
– Более или менее. Я бы не желал отправиться туда один или с какой-нибудь полуротой; но наши разведчики каким-то непонятным образом пробираются благополучно.
– Это они всегда умели.
– А разве вы уже раньше бывали здесь?
– Я участвовал в большинстве схваток, когда война эта только началась.
«Был в рядах армии и затем исключен и отрешен от должности», – мелькнула в голове офицера мысль, и он воздержался от всяких дальнейших вопросов.
– Вот и ваш человек с мулами. Как-то странно видеть…
– Что я занимаюсь поставкой мулов? – докончил Дик.
– Да, хотя я не хотел этого сказать, конечно. Простите, Бога ради, это, конечно, непростительная дерзость с моей стороны, но, судя по вашему разговору, вы человек образованный, это сразу видно.
– Да, совершенно верно.
– Я отнюдь не хотел обидеть вас, вы понимаете, но вы, мне кажется, в несколько затруднительном положении, не так ли? Я давеча застал вас таким удрученным. Вы сидели, закрыв лицо руками, и вот почему я решился заговорить с вами об этом.
– Благодарю вас. Я действительно совершенно надломлен, хуже того даже и быть не может.
– Позвольте мне, как человеку, равному вам по положению, как-нибудь выручить вас, предложить вам… конечно, взаймы…
– Право, вы очень добры, но денег у меня более чем достаточно… Однако вы могли бы оказать мне громадную услугу, за которую я был бы вам бесконечно благодарен. Разрешите мне ехать на артиллерийской платформе поезда. Ведь у вас есть передняя и задняя платформы, не правда ли?
– Да. Почему вы это знаете?
– Я уже не раз ездил с бронированными поездами, и я прошу вас, дайте мне увидеть или, вернее, услышать эту потеху… Я буду вам за это глубоко признателен. Я еду на собственный риск и страх, как несражающийся доброволец.
Офицер с минуту подумал и согласился.
– Хорошо, – сказал он. – Надеюсь, что меня за это никто не привлечет к ответственности.
Тем временем Георгий и кучка крикливых и суетливых добровольных помощников-любителей загоняли мулов в конские вагоны узкоколейного бронированного поезда, походившего на длинный металлический гроб. Две артиллерийские платформы, прицепленные впереди локомотива, сплошь обшитые бронею за исключением отверстий для пулеметов, на передней платформе спереди, а на задней – по обе стороны платформы. Обе эти платформы вместе представляли собою как бы одно длинное сводчатое помещение, в котором копошилось человек двадцать артиллеристов. Шутки и смех встретили Дика, влезавшего на переднюю платформу, и прежде чем явился офицер, у него уже установились самые лучшие отношения со всей командой. С появлением офицера наступили тишина и порядок, и поезд загромыхал по наскоро проложенному пути.
– Эти платформы – превосходное приспособление для стрельбы по назойливым арабам, – заметил Дик со своего места в углу.
– Да, но они продолжают оставаться назойливыми и неунывающими, – сказал офицер. – Вот, начинается!
Действительно, первая пуля ударила в наружную броню платформы.
– Такие демонстрации неизбежны с ночными поездами; обыкновенно нападают на заднюю платформу, где командует младший офицер; ему и приходится отдуваться…
– Но не сегодня, – возразил Дик. – Слышите?
Целый залп выстрелов, сопровождавшихся гиком и криком, огласил тишину пустыни. Видно, сыны пустыни вздумали позабавиться, а поезд представлял для них превосходную цель.
– Не задать ли им перца? – крикнул офицер в машинное отделение локомотива, которым управлял саперный поручик.
– Стоит! Это как раз мой участок линии; они наделают мне неприятностей, если их не пугнуть порядком.
– Ладно!
Затрещала скорострельная пушка, дав разом пять выстрелов, и пустые патроны снарядов посыпались на пол. Дым застлал все помещение крытой платформы. Снаружи доносились дикие крики, вой и беспорядочные выстрелы по хвосту поезда. Дик кинулся на пол, в безумном восторге от звуков перестрелки и запаха порохового дыма.
– Бог ко мне милостив! Я никогда не думал, что мне придется вновь услышать все это. Задайте им хорошенько, ребята! – крикнул он. – Хорошенько их!
Вдруг поезд остановился, встретив какое-то препятствие; несколько человек отправились узнать, в чем дело, и вернулись, ругаясь, за ломами и лопатами. Сыны пустыни навалили на рельсы груды камней и песку. Потребовалось минут двадцать, чтобы очистить путь. Затем поезд медленно тронулся вперед, подвергаясь обстрелу и нападениям, отстреливаясь из пушек, пулеметов и останавливаясь перед неожиданными препонами в виде полувывороченных рельсов, которые приходилось ставить на место, чтобы следовать дальше. Наконец, поезд прибыл под защиту шумного лагеря у Танаи-эль-Хассана.
– Ну, теперь вы видели, почему поезд идет полтора часа эти несчастные семь миль, – сказал офицер, отстегивая свой патронташ.
– А все же было весело! Я был бы рад, если б это продолжалось еще столько же времени. Как красиво, должно быть, смотреть на это со стороны! – сказал Дик со вздохом сожаления.
– После первых двух-трех ночей это надоедает. Кстати, когда вы управитесь с вашими мулами, заходите ко мне в мою палатку, мы посмотрим, не найдется ли чем закусить. Я служу в артиллерии, моя фамилия Бенниль. Только смотрите, не споткнитесь о веревки моей палатки впотьмах.
Но для Дика всегда и всюду была тьма. Он только чувствовал запах верблюдов, тюков сена, запах готовящейся пищи и дым костров, да еще запах просмоленного холста палаток. Он стоял на том самом месте, где сошел с бронированного поезда, и звал Георгия, который выгружал мулов.
Паровоз выпускал свои пары чуть не прямо в лицо Дику и пронзительно свистел под самым его ухом. Холодный ветер пустыни дул по его ногам. Он был голоден и чувствовал себя усталым и разбитым и до того испачканным, что принялся рукой отряхивать одежду. Но это было совершенно бесполезно, и, засунув руки в карманы, он стал припоминать, сколько раз ему приходилось дожидаться в разных глухих закоулках земного шара поезда, верблюдов, мулов или лошадей, которые должны были его доставить к месту его деятельности. Тогда он видел, видел лучше, чем всякий другой, и вооруженный лагерь, где варилась пища и дымились котлы, под звездным небом являвшиеся всегда новым и отрадным зрелищем для глаза. Тут были краски, свет, оживление и движение, без которых нет радости в жизни. В эту ночь ему предстояло еще одно странствие во мраке, который никогда не рассеивался перед ним, и тогда он скажет, какое дальнее путешествие он предпринял, и снова пожмет руку Торпенгоу, Торпенгоу, который был полон жизни и сил и жил среди той кипучей, деятельной жизни, которая некогда создала славу человека, называвшегося Диком Гельдаром, которого отнюдь не следует путать со слепым, бездомным бродягой, носящим то же имя. Да, он разыщет Торпенгоу и соприкоснется еще раз как можно ближе с той старой, прежней жизнью, а затем он забудет все: и Бесси, которая уничтожила его «Меланхолию» и чуть было не искалечила его жизнь, и Битона, который жил среди жестянок, газовых трубок и всякой никому не нужной дряни, и то странное существо, которое предлагало ему и любовь и преданность безвозмездно, не требуя ничего взамен, и не подписало своего имени под этим великодушным предложением, а главное – Мэзи, которая, со своей точки зрения, была безусловно права во всех своих поступках, но… на таком расстоянии была так мучительно прекрасна.
Прикосновение руки Георгия к его руке заставило Дика вернуться к действительности.
– Ну, что теперь? – спросил грек.
– Да, конечно… Теперь проводи меня к верблюдам; туда, где сидят разведчики. Они сидят подле своих верблюдов, что едят зерно с черного полотнища, которое люди держат за четыре конца; и люди едят тут же, совершенно так же, как их верблюды… Проводи меня к ним.
Лагерь был неблагоустроен. Дик не раз спотыкался о колья и бугры и всякие отбросы. Разведчики сидели подле своих животных, как это хорошо знал Дик. Пламя костров освещало их бородатые лица, а верблюды фыркали и урчали, жуя зерно и как бы переговариваясь между собой. Дик не хотел отправиться в пустыню с караваном припасов; это привело бы к бесконечным расспросам, а так как в слепом штатском человеке не было никакой надобности на передовых позициях, то его, вероятно, заставили бы вернуться в Суаким. Он должен был отправиться один, и отправиться немедленно.
«Теперь еще одна последняя шутка, самая многозначительная из всех!» – подумал он, подходя к костру.
– Мир вам, братья! – промолвил он, когда Георгий подвел его к ближайшей группе разведчиков, расположившейся вокруг костра.
Шейхи медленно и с важностью наклонили головы в знак ответного приветствия, а верблюды, почуяв европейца, насторожились и готовы были, казалось, подняться на ноги.
– Верблюда и погонщика, чтобы немедленно отправиться на передовую линию, – сказал Дик.
– Муланда? – сердито спросил чей-то голос, называя лучшую породу вьючных верблюдов.
– Нет, не муланда, а бишарина, – возразил Дик спокойно и уверенно, – бишарина, без седельных ссадин на спине.
Прошло две-три минуты в молчании.
– Мы здесь расположились на всю ночь; сегодня не тронемся из лагеря.
– А за деньги?
– Хм-хм?.. За английские деньги?
И опять продолжительное молчание.
– Сколько?
– Двадцать пять английских фунтов погонщику по окончании пути и еще столько же сейчас шейху, с тем чтобы он отдал их погонщику.
Это была царская плата, и шейх, хорошо знавший, что при расчете получит свои комиссионные с врученной ему суммы, стал склоняться на сторону Дика.
– Меньше одной ночи пути и пятьдесят фунтов… Да на эти деньги человек может приобрести и землю, и колодцы, и прекрасные деревья, и жен, словом, всякое благополучие до конца дней своих. Кто согласен? – спросил Дик.
– Я, – отозвался чей-то голос. – Я поеду. Только ведь сегодня из лагеря никого не выпустят…
– Глупый! Разве я не знаю, что верблюд всегда может порвать свои путы, сорваться с привязи и уйти в пустыню, и часовые не стреляют по животным, за которыми гонятся… Ведь двадцать пять фунтов да еще другие двадцать пять фунтов не шутка. Но животное должно быть чистокровным бищарином; вьючного я не возьму…
После этого начался торг, и в конце концов первые двадцать пять фунтов были вручены шейху, который стал о чем-то вполголоса говорить с погонщиком.
– Совсем недалеко… Любой вьючный довезет… Стану я лучшего верблюда тревожить ради слепого! – расслышал Дик слова последнего.
– Хоть я и не вижу, – сказал он, несколько повышая голос, – но у меня есть при себе вещица, у которой шесть глаз, а погонщик будет сидеть на переднем сиденье, и если мы на рассвете не будем в действующем отряде английских войск, то он умрет.
– Но где искать этот действующий отряд?
– Если ты этого не знаешь, так вместо тебя поедет другой, Знаешь ты или нет? Отвечай! И помни – это жизнь или смерть для тебя.
– Знаю, – угрюмо ответил погонщик. – Отойди в сторону от моего верблюда, я его сейчас подыму.
– Не торопись. Георгий, подержи голову этого животного, я нащупаю его щеки!.. Да, вот клеймо! – полукруг, отличительная метка бишарина, легкого верхового верблюда… Хорошо, отвязывай этого. Помни, благословение Всевышнего не снизойдет на того, кто старается обмануть слепца.
Люди, сидевшие у костра, засмеялись, видя разочарование погонщика. Он надеялся подсунуть ленивое вьючное животное со сбитой седлом спиной, и это ему не удалось.
– Посторонись! – крикнул кто-то, хлестнув верблюда ремнем под брюхо. – Дик проворно отскочил, почувствовав, что привязь в его руке натянулась.
В тот же момент поднялся крик: «Иллага! Ахо!.. Сорвался!..»
Бишарин с глухим ревом вскочил и стрелой помчался в пустыню. Погонщик с криком и проклятиями кинулся за ним. Георгий схватил Дика за руку, и тот, спотыкаясь и торопясь, пробежал мимо часового, привыкшего к подобным сценам.
– Куда вас черт несет? – крикнул он им вслед.
– Все мое добро в этом проклятом животном! – крикнул ему ответ Дик простонародным языком.
– Ну, лови его, да смотри, чтобы и тебе и твоему дромадеру не перерезали глотку.
Крики погонщика затихли, когда верблюд скрылся за ближайшим пригорком. Погонщик остановил его и заставил опуститься на колени.
– Садись впереди, – сказал ему Дик, взбираясь вслед за ним на заднее седло, и, тихонько постукивая дулом револьвера по спине погонщика, он добавил: – Ну, ступай с Богом, живее! Прощай, Георгий, привет от меня госпоже Бина, и будь счастлив со своей милой… Ну, вперед!
Спустя немного времени его охватила торжественная тишина ночи, едва нарушаемая легким поскрипыванием седла и мягкой поступью неутомимых ног дромадера. Дик поудобнее уселся в седле, подтянув потуже свой пояс, и в течение часа ощущал на своем лице встречное движение воздуха, свидетельствовавшее о быстром ходе животного.
– Хороший верблюд! – сказал он наконец.
– Он никогда не оставался ненакормленным. Он у меня домашний!.. – ответил погонщик.
– В добрый час! Вперед!
И голова Дика вскоре склонилась на грудь. Он хотел думать, но мысли его сбивались и путались, потому что его сильно клонило ко сну. И в полудреме ему казалось, что он в наказание учит наизусть гимн, как бывало у миссис Дженнет. Он будто бы провинился, нарушив святость воскресного дня, и она за это заперла его в спальне и заставила учить гимн. Но он никак не мог вспомнить ничего, кроме двух первых строк.
Когда народ, избранный Богом,Страну изгнанья покидал… —твердил он без конца сонным голосом. Погонщик обернулся, чтобы убедиться, нельзя ли завладеть револьвером и окончить поездку. Но Дик проснулся, ударил его рукояткой по голове и стряхнул с себя сон. Кто-то притаившийся в кустах верблюжьих колючек что-то крикнул, и затем раздался выстрел, и снова воцарилась тишина, и его опять стал одолевать сон. Он был слишком утомлен, чтобы думать, и только время от времени клевал носом и пробуждался на мгновение, чтобы толкнуть дулом револьвера погонщика.
– Светит месяц? – спросил он сквозь сон.
– Уж он заходит, – ответил погонщик.
– Хотел бы я посмотреть на него. Придержи верблюда, я хочу слышать голос пустыни.
Погонщик исполнил его желание; среди тишины поднялся легкий предрассветный ветерок и своим дыханием разбудил засохшие листья какого-то чахлого кустарника и замер.
– Вперед! – скомандовал Дик. – Ночь сегодня холодная.
Всякий знает, что предрассветные часы кажутся всегда особенно долгими и холодными. Дику эта ночь казалась бесконечно длинной. Но вот погонщик что-то пробурчал, и Дик вдруг ощутил перемену в воздухе.
– Никак светает, – сказал он.
– Да, а вот и лагерь. Хорошо доехали?
Верблюд вытянул шею и заревел, почуяв близость других верблюдов в английском отряде.
– Скорее, скорее! – торопил Дик.
– Там что-то неспокойно, – сказал погонщик, – только из-за пыли разобрать нельзя, что они делают.
– Спеши вперед, а там узнаем.
Теперь уже доносился шум голосов, и крики животных, и гомон пробуждающегося военного лагеря.
Раздались два-три выстрела.
– Это они по нас стреляют? Неужели же они не видят, что я англичанин? – раздраженно и с досадой в голосе проговорил Дик.
– Это из пустыни, – ответил погонщик, пригнувшись к самому седлу.
– Вперед, сын мой! – крикнул Дик. – Хорошо, что утро не застигло нас часом раньше, а то бы нам несдобровать.
Верблюд мчался прямо к отряду, а выстрелы позади учащались. Как видно, сыны пустыни собирались напасть на английский лагерь.
– Какое счастье! Какая поразительная удача!.. Как раз перед началом битвы!.. О, Боже, наконец-то Ты сжалился надо мной! Только… – и мучительная мысль заставила его зажмурить на мгновение глаза, – Мэзи…
– Хвала и благодарение Аллаху! Мы в лагере, – проговорил погонщик в тот момент, когда они въехали в арьергард, и верблюд опустился на колени.
– Кой черт! Кто вы такой? Депеши, что ли? Каковы силы неприятеля? Как вы доехали? – послышались десятки вопросов. – Но вместо ответа Дик собрался с духом, отпустил свой пояс и, не сходя с седла, крикнул усталым, несколько сиплым голосом:
– Торпенгоу! Эй, Торп, эй!.. Торпенгоу!
Бородатый мужчина, рывшийся в золе костра, отыскивая горячий уголек, чтобы раскурить трубку, живо обернулся и быстро направился на голос в тот момент, когда арьергард выстроился и открыл огонь по неприятелю, скрывавшемуся за холмами тут и там. Дым выстрелов висел в неподвижном предрассветном воздухе, окутывая все кругом непроницаемой пеленой.
Солдаты закашлялись и ругались, видя, что дым от их собственных выстрелов мешает им разглядеть неприятеля, и подались вперед, стараясь оставить за собой эту завесу. Раненый верблюд вскочил было на ноги и заревел громко и протяжно… Кто-то прикончил его, чтобы избежать замешательства и переполоха. Затем послышался глухой стон человека, раненного насмерть пулей, а там крик острой боли и ужаса, и снова выстрел.
Не время было для расспросов.
– Слезай, дружище! – крикнул Торпенгоу, подбегая. – Живее!.. Слезай и ложись за верблюда.
– Нет, прошу тебя, проведи меня в передние ряды битвы, – сказал Дик, обернувшись лицом к Торпенгоу и подняв руку, чтобы поправить на голове свой шлем, но, не рассчитав движения, только сбил его совсем с головы. Торпенгоу увидел седину в его волосах и заметил, что лицо его было лицом старика.
– Да слезай же, Дик! Говорят тебе, слезай скорее, безумный! – крикнул Торпенгоу.
И Дик послушно слез с седла, но, подобно тому, как падает срубленное дерево, покачнувшись в сторону, он упал прямо к ногам Торпенгоу.
Счастье его не изменило ему до конца; сострадательная пуля сжалилась над ним и пробила ему голову.
Торпенгоу опустился на колени под прикрытием верблюда, поддерживая тело своего друга Дика.