
Пробуждение…

Павел Чумаков-Гончаренко
Пробуждение…
Мелкий моросящий дождь лил нескончаемым потоком из черно-серого ковра затянувшего собою всё небо. Просёлочная дорога под моими ногами расползалась и раскисала, прямо на глазах. Тучи плыли так низко, что казалось, они вот-вот зацепятся за кроны деревьев на взгорье и тогда не в силах улететь будут поливать округу до тех пор, пока не иссякнут, превратившись в такие же чёрно-серые лужи на земле.
Вот наконец-то показалось и село состоящее из небольших кирпичных домиков, которые громоздились друг на друга, наползая сосед на соседа своими полусгнившими, покосившимися от времени заборами. Кое-где между ними словно призраки далекого прошлого вырастали жёлто-серые хаты-мазанки, с чёрными, пустыми глазницами оконных и дверных проёмов. Они были увенчаны почерневшими от времени соломенными крышами, которые напоминали перевернутые гнезда, каких-то гигантских, сказочных птиц. А вокруг ни души, – не было видно не то что бы человека, но даже традиционно пасущегося на выгоне скота, – вокруг царила какая-то страшная и неестественная тишина. Помню когда мне в детстве случалось проходить этой дорогой через деревню, повсюду сновали шустрые куры, гордо бродили, что-то гогоча и переговариваясь друг с другом, вальяжные гуси и всю округу наполняло пение птиц, рев скота и собачий лай. «Вымерли все, что ли?»– пронеслось у меня в голове. И словно в ответ на мой вопрос, я увидел на скате мелового холма сельское кладбище. Торжественно, печально и молчаливо, раскинулось оно над самым селом, укрыв под своим тяжелым одеялом из почвы, дерна и кустарника, многие и многие поколения обывателей этой деревни. Может быть туда, под покосившиеся кресты и звезды надгробий, устав от мирской суеты и забот, и переселились окончательно, на вечный покой все ее жители?..
То ли от таких невеселых мыслей, то ли от сырости и промокшей одежды, по телу пробежали мурашки. А дождь все лил, не переставая, нещадно стегая меня в спину, – подгоняемый сильным, пронизывающим ветром. Иногда он менял свое направление, словно пытаясь меня остановить, – забегая то спереди, то сзади, нападая то с одной, то с другой стороны. Казалось, будто непогода обрушивала на меня всю свою бессильную ненависть и злобу, хлеща меня прямо в лицо морозной россыпью, колючих, обжигающих своим холодным огнем капель. Добравшись до железнодорожной станции, которая располагалась почти на самом краю села, я попытался укрыться от ненастья под небольшим рябиновым деревцем, которое было сплошь усыпано багряными гроздьями ягод. Сев на корточки и облокотившись о ствол спиною, я посильнее натянул на голову капюшон и попытался согреться мыслями о доме. В моем воображении сразу, почти осязательно всплыли, и чашка горячего чая, и теплая домашняя постель, и мое любимое мягкое одеяло.
Но здесь и сейчас не было ни того, ни другого, ни третьего и к своему великому неудовольствию я заметил, что мое нынешнее укрытие оказывало скорее символическую, чем реальную помощь; потому что, и ветер, и дождь, почти беспрепятственно продолжали меня донимать, легко проникая сквозь редкие и тоненькие ветви моего новоиспеченного убежища. Я вспомнил, как в детстве, мы порой добирались из деревни до города и обратно на поезде, именно через эту станцию. Тогда, в сравнительно недалеком прошлом, здесь стояло небольшое здание вокзала, зимой оно кажется даже отапливалось. Там вполне можно было скоротать время в ожидании поезда и укрыться в случае надобности от непогоды. Внутри вокзала было довольно просторно и уютно: вдоль стен стояли деревянные сидения, а подоконники украшали горшки с комнатными растениями. В самом дальнем углу, в массивной чугунной урне рос фикус. Уж и не знаю теперь, то ли я был еще совсем маленьким, то ли фикус был действительно необычайно велик, но точно помню, что я твердо верил, на этой "пальме" должны жить и обязательно живут обезьяны. Днем они вынуждены прятаться от людей, боясь что их поймают и посадят в тюрьму для животных, т.е. в зоопарк, и поэтому лазают и играют по ветвям пальмы-фикуса только ночью. Теперь от здания вокзала остался лишь полурассыпавшийся фундамент, сквозь разломы и трещины которого выбиваются пучки осенней, грязно-серой травы.
Переведя свой взгляд на сельские домики, я отметил, что село за эти годы изменилось почти до неузнаваемости. Остались общие черты чего-то далекого и родного, а вместе с тем меня не покидало странное чувство, будто я оказался в месте для меня абсолютно новом и чужом. Вот и в некотором отдалении, в метрах трехстах, возле небольшой хатки возвышался огромный старый дуб. Очень странно, но я совершенно не могу припомнить этого гиганта?! Хотя судя по его внушительным размерам, стоит эта махина здесь не одну сотню лет и уж точно стоял он на этом самом месте, когда я бывал здесь еще ребенком. И если бы сейчас я воочию не наблюдал перед собой этого сказочного богатыря, а кто-нибудь стал мне о нем что-нибудь рассказывать, я бы твердо заверил, что никакого дуба на этом месте нет и быть не может!
Зачарованно и не без некоторого удивления и восторга разглядывая этого великана, я не сразу заметил под ним человеческую фигуру, которая что-то жестикулировала и кричала, то и дело призывно помахивая руками, словно кого-то к себе подзывая. Оглянувшись и не увидев вокруг ни одной живой души, я решил, что этот человек обращается именно ко мне и недолго думая, поднявшись, направился в его сторону. По мере моего приближения дуб продолжал расти и увеличиваться в размерах, когда же я приблизился к нему совсем близко, то невольно на мгновение приостановился, завороженный величиной и красотой этого сказочного исполина. Могучие ветви уже нависали над моей головой, а мне пришлось сделать еще десятка два шагов прежде чем я приблизился к его гигантскому стволу. Думаю не совру если скажу, что для того чтобы обхватить эту махину понадобилось бы никак не меньше человек десяти. При всей видимой сказочности этого гиганта, я не увидел на его ветвях ни русалки, ни цепи златой, а фигура под ним оказалась ни ученым котом, а странным на вид старичком: который в сравнении со своим деревянным соседом имел наружность очень хрупкую и даже ветхую, хотя тоже по-своему достаточно незаурядную. Сидел он, нет скорее восседал, на большущем высоком пне, так что его ноги не доставали до земли. За спиной старика, из пня торчал высокий деревянный слом, оставшийся от ствола и заменяющий старику спинку. Вообще это естественно-природное седалище напоминало причудливый царский трон, только вот старичок походил скорее ни на царя, а на какого-нибудь лешего или домового:
–Ты штой-то, там мокнешь? Сдурел что ли? Застынешь! – встретил меня дед по-деревенски просто, с некой укоризной в голосе и ласково улыбаясь, будто старого знакомца.
–А что делать? Дождь начался вот и мокну, – отвечал я, немного растерявшись от такого приветствия-нагоняя.
–Никак поезда ждешь?– спросил он, и наверное заметив мою растерянность и неловкость, указав на лавчонку около себя, сказал: – Садись рядушком, в ногах правды нет.
–Спасибо,– кивнул я, присаживаясь. – Да поезда. Жаль здание вокзала не сохранилось, и спрятаться негде. Сначала хотел под каким-нибудь деревцем возле дворов укрыться, но решил собак не пугать, а то лай поднимут, людей растревожат,– немного соврал я. Собак действительно тревожить мне не хотелось, только вот не из-за хозяев, а потому что я с детства их очень боюсь.
–Гм…– буркнул дед себе под нос и проговорил по-стариковски мягким и мелодичным голосом,– а шо их пугать? Они сами кого хошь испугають! Их то и осталось две собаки на всю деревню. Няхай побрешуть, все веселей будет! – и он горько усмехнулся, задумчиво устремив свой взгляд куда-то вдаль, сквозь моросящею дождевую завесу. Словно вспомнил что-то старое и родное, но давно минувшее.
Мы сидели с ним под укрытием могучих дубовых ветвей, и я к своему удивлению обнаружил, что сюда совершенно не проникают ни ветер, ни дождь, прямо чудеса, но под сенью этого сказочного богатыря царили: мир, спокойствие и благодать! От него словно исходило какое-то нежное золотое свечение и теплота, а непогода начиналась там, где заканчивались его ветви, будто не решаясь тревожить этого исполина, и тех, кто волею случая оказался под его надежной защитой. Вновь завороженный красотой этого великана, восхищаясь его размерами, я перевел свой взгляд на старика, словно ища в нем понимания и сочувствия, но старик не двигался, он, словно врос в свой пень. И если бы ни светящиеся сквозь прищуренные веки удивительно светлые, ярко-голубые глаза, то можно было подумать, что старик спит. Осторожно чтобы не смущать своего соседа, я стал краем глаза его изучать. А посмотреть было на что!
Весь его облик для человека городского вскормленного современной цивилизацией, был некой диковинкой, какой-то театральной декорацией. Прежде всего в глаза бросалась борода и хотя это "украшение мужа" несмотря на редкость, все же не является чем-то самим по себе удивительным. Но ни борода этого деда!.. такой бороды я не встречал никогда!.. разве что на иллюстрациях к сказкам, – густая и широкая словно лопата, она закрывала собою почти все его туловище; дед видно не любил ее расчесывать и ее свалявшиеся клока торчали во все стороны света. На голове под стать бороде красовалась взъерошенная меховая шапка из какого-то непонятного черно-белого зверька, который вполне возможно, очень давно, когда дуб еще был небольшим зеленым побегом, бегал по этим окрестностям и оглушал их своим блекотанием. Ноги старика были обуты в сильно истоптанные кирзовые сапоги гармошкой, а выше их словно крылья израненного орла гордо торчали, залатанные и перелатанные разноцветными заплатами брюки-галифе. С его плеч свисала выцветшая от времени, непонятно какого цвета куфайченка, из под которой виднелась песочно-желтая, солдатская гимнастерка. Видимо, как и галифе, она являлась свидетельницей нашествия на Русь двунадесяти языков. Да и вообще одежда старика имела вид такой ветхий, что казалось дотронься до нее пальцем, и она рассыплется в пух и прах. Но все это по-видимому ничуть не беспокоило старика, и выражение лица он имел задорное, и даже немного величественное, напоминающее то ли старинного благородного разбойника, ушедшего на покой, то ли отшельника убежавшего в глушь от суеты мира: высокий лоб, нос картошкой, все его лицо испещренное мелкими старческими морщинами, невольно вселяло уважение. Его глаза, – о которых уже было сказано выше, – излучали доброту, а вместе с тем временами в них словно искорка вспыхивала некая хитреца. Мне почему-то припомнилась, прочитанная в одной книжке характеристика: "…то ли добр, то ли хитер, а может и то и другое вместе взятое". Я так увлекся, разглядывая его, что дед видимо почувствовал на себе мой взгляд, и глубоко вздохнув, обернувшись ко мне, протянул:
–Да-а-а.., хорошо льет!
–Неплохо,– охотно согласился я, поспешно отводя от старика свои глаза и всматриваясь в серое покрывало облаков над нашими головами.
–Сам то чей? Нездешний?
–Да не совсем.… У меня дедушка и бабушка недалеко отсюда жили, на хуторе Тайга,– и я, назвав их имена и фамилию, поинтересовался: – Не знали таких?
–Знавал! Как же не знать?! Царство им Небесное! – и он размашисто перекрестившись, почтительно склонил свою голову. Потом немного помолчав, спросил: – Откедова путь держишь?
–На рыбалке был,– теперь уже мне пришлось вздохнуть по-стариковски, и я уныло скосил взор на свой походный рюкзак из которого как-то одиноко и грустно торчал нос спиннинга.
–Ну и што много поймал?– догадливо перехватывая мой взгляд лукаво улыбнулся дед.
–Да-нет,– хмыкнул я и нехотя сознался: – Не клевало.
–Ну, это еще ни-че-во,– протянул дед,– это еще невелика беда, – махнул он рукой, посмеиваясь,– это я тебя научу. В город приедешь, зайдешь в магазин. И купишь себе там ту рыбку какова тебе по нраву придется. Да выбирай и покупай побольше, не стесняйся! Домой когда прейдёшь, скажешь хозяйке своей, мол, сам такую страсть поймал,– и дед растянул свои руки вовсю ширь, ни на миг не переставая при этом улыбаться и радоваться своей находчивости,– пусть приготовит. Да не забудь для пущей убедительности похвастать, что мол поймал то на самом деле ку-у-ды-ы больше! Да тянуть эту страсть не хотелось, вот и пришлось весь излишек повыпускать!
Улыбнувшись и оценив находчивость старика, который явно решил надо мной посмеяться, я не стал его огорчать рассказом о том, что это уже давно устаревший и всем давно известный, рыбацкий анекдот. И даже не предполагая, какую это может вызвать реакцию, без задней мысли проговорил:
–Так-то оно так, да нет у меня дед хозяйки…,– и немного подумав, добавил,– я сам себе хозяин.
–А это штой- то так,– неожиданно встрепенулся старик и участливо поинтересовался,– никак развелся?
–Да-а нет,– усмехнулся я, пожав плечами.
–Неужто вдовец?– спросил он сочувственно. А потом вдруг с серьезным лицом сделал еще более неожиданное для меня предположение: – Али в монахи собираешься, Богу послужить, свои и наши грехи отмаливать?
–Нет, дед, все мимо, не угадал,– рассмеялся я, приглядываясь к старику, уж ни юродствует ли старик насмехаясь надо мной. Да вроде нет, лицо серьезное, и вроде бы ждет такого же серьезного ответа. Хотя я признаться не люблю когда лезут в мою личную жизнь, что называется не в свои дела, но у старика было такое трогательное и участливое выражение на лице, что я, списав его нетактичность на деревенскую чудаковатость и простоту, пояснил: – Нет дед, в монастырь я пока, слава Богу, не собираюсь и вдовцом не числюсь, так просто не случилось, да и все.
–Это как так не случилось…? Тридцать лет и не случилось?!– с искренне не понимающим видом, поинтересовался, не унимаясь дед. Я уже начал в сердцах жалеть, что позволил ему развить эту тему и начал подбирать в мыслях выражения, чтобы не оскорбить старика и прекратить этот назойливый и неприятный от чего-то для меня разговор. Но он вдруг запнулся, словно сам осознал всю беспардонность своей любознательности и после непродолжительного колебания робко, даже как-то боязливо, спросил:
–А как же, оставит человек отца и мать, прилепится к жене, и будут двое одна плоть?
Только тут до меня дошло, я еле сдержал улыбку, старик то мой того, в глухомани, ку-ку, от старости сбрендил. Но тут же укорил себя, спохватившись, – нельзя смеяться над немощью и маразмом стариков. Еще неизвестно, что меня будет ожидать в его годы?! И как можно более вежливо и спокойно, впрочем, без особого оптимизма и надежды на понимание, сделал попытку разъяснить старику всю архаичность его, как мне тогда казалось, суждений:
–Ты пойми дед, то когда было, при царе Горохе?! Сейчас совсем другая жизнь, другие времена! Женишься семью содержать нужно, а жизнь стала дорогая, это очень накладно. Там дети пойдут, а дети в наше время дорогое удовольствие! Понимаете?– перешел я под конец на Вы, дабы подчеркнуть всю рассудительность и очевидность моих суждений и в то же время уважение к его возрасту.
–А-а-а, теперь понимаю!– закивал дед головой, обнадежив меня своей сообразительностью.
–Ну вот, видите!– обрадовался я, неожиданному здравомыслию старика.
–Теперь, по-ни-ма-ю,– протянул он вновь и тут же насторожил,– теперь понимаю…, откуда эта мерзость запустения!
–Какая мерзость запустения?– невольно поинтересовался я. Старик с удивлением посмотрел на меня, как будто стал подозревать, что это у меня неполадки с головой.
–А што, аль и взаправду не видишь?– и указывая на пустое пространство впереди, проговорил,– вон глянь ребятишки бегають…
"Точно сбрендил в этом захолустье!"– пронеслось у меня в голове и, не зная, что и сказать, честно ответил:
–Не вижу…
–И я не вижу,– немного успокоил меня дед и после некоторой паузы заключил,– а-а должны бегать!
И начал говорить тихим и печальным голосом, который походу его речи все возвышался и крепчал:
–Слыхал наверное, такую присказку: "дети наше будущее"? А коли, детей нет, то и будущего нет! А тем более здесь, в деревне,– и он указал пальцем себе под ноги, в направлении земли,– ведь деревня это корни нашего народа! Именно отсюда все и начиналось, отсюда все и питается живительной влагой, которая поддерживает и ввысь устремляет! И имя этой живительной влаги, этой силы – Вера народная! Отними веру, и корни гибнуть начнут! А коли они погибнут, дерево увянет, свалится и в труху превратится. А дерево это, наша матушка Россия! Так вот супостаты и сделали: вначале Веру отняли, за тем корни подрубили. Удобрениями всякими заливали-заливали, засыпали-засыпали, а теперь стоят маковки чешут и не поймут глупые, отчего оно усыхает! Ведь сбоку соседние кустарники после этих же действ цветут и плод приносят! А это никудышнее, как им кажется, вянет!– и он любовно похлопал ладонью по стволу дуба.– Вот ведь великан стоит! Какой молодец вымахал! А все потому что никакие профессора-вредители, ему расти, не помогали! Нужно же, в конце концов, понимать, што всякое растение своего ухода требует!– и старик умолк, устало понурив голову, словно он давно тащил на себе какую-то гору.
Я же подумал: «Этот старичок не так прост, как кажется, прямо какой-то деревенский философ! Как он меня ловко с детьми на выгоне подцепил?! А я-то уже начал думать, что он чокнутый. Мне почему-то, как наверное и большинству городского населения, всегда казалось, что в деревнях только хвосты коровам крутить умеют, да лапти вязать. А думать им в принципе и ни к чему, да они этим сильно и не заморачиваются. Старик же не переставая меня удивлять и словно читая мои мысли, вновь заговорил:
–Ты вот наверно хлопец думаешь, что я так, чудак, иль хфилософ какой?! А я только что вижу, то и говорю. Земля же она ведь словно живая, на ней трудиться надо. Понимаешь? Любить ее кормилицу нужно и лелеять! А не то худо будет! Ты знаешь, она ведь родненькая много повидала. Видывала и супостатов разных, захватчиков. Но народ наш несмотря ни на что ее любил, и она голубушка отвечала ему тем же, кормила его и никому окромя его не покорялась! Видывала она матушка и его победы, и поражения, славу и позор, смуту семнадцатого году, но такого сраму как сейчас – не видывала!– При последних словах высказанных очень эмоционально, дед словно перевоплотился и передо мной уже сидел не маленький ветхий старичок, а могучий кудесник! Лицо его преобразилось, приобретя черты строгие и даже жесткие. В глазах словно молнии, заблестели грозные огоньки. Он стал напоминать библейского пророка обличающего грехи мира.– Тот народ, которому она столько служила, случалось, и терпела от него, просто взял и забыл ее! Она же земля просто не может жить без детей! А дети ее, суть народы! И если какой испортится окончательно, что уже и толку от него не будет, то она другого сиротку приютит! В жизни оно так, никакая неблагодарность безнаказанною не остается! Тот, кто неблагодарен, тот сам себя и наказывает! Как говорится, наши грехи нас и осудят!
Дед умолк, словно выдохся. Склонил свою седую голову и в мгновение ока вновь превратился из пророка, в маленького, дряхлого старичка и даже как будто уменьшился в размерах. Молчал и я, почему-то мне стало не по себе. Перед глазами вновь стали проплывать покосившиеся заборы, заросшие бурьяном дворы, и черные, пустые глазницы окон, которые произвели на меня столь неприятное впечатление в дороге. После слов старика все эти тяжелые чувства снова всколыхнулись во мне с новой силой. Не знаю сколько мы сидели так, углубившись каждый в свои размышления, но потом старик вывел меня из раздумий, неожиданно бодрым и веселым голосом:
–Как зазноба поживает?!
–Какая зазноба?– не понял я.
–А у тебя их шо много?– спросил дед, улыбаясь, вновь превратившись в деревенского чудака.
–Да нет, одна,– ответил я, совершенно растерявшись.
–А чяво, тогда спрашиваешь какая?– торжествовал он, явно любуясь моей растерянностью.
–Так я, просто…, задумался. Затронул ты меня дед своими рассказами.
–Ну-у, это хорошо, что затронул! Это хорошо, что задумался! А то мне иной раз начинает казаться, что вы вообще там…, думать не умеете. Гляжу на народ нынешний, а он мне напоминает чокнутый паровоз: мчится он в пропасть, а пассажиры сидят и думают, мечтають, как им вагоны обустроить, чтобы жизнь удобней была, комфортней! Конечно не все тронутые, как говорится в семье не без урода. Пару здравомыслящих бегало по вагонам, пытались предупредить, мол в пропасть несемся: «Караул!». Один даже пытался машиниста остановить, но его связали, да и в клеть посадили. Теперь вот умалишенные ходят мимо и над ним посмеиваются. Вывеску над ним повесили: "Дурак! Спаситель человечества! Приговорен за нарушение общественного порядку, за попытку сбить поезд с верного пути к светлому и свободному будущему!" Сидит теперь этот дурень несчастный и плачет, и не за себя горемыка слезы льет, а за тех, кто ему тумаков насувал и в клеть посадил, а теперь еще пальцем тыкають и бранятся или высмеивают. Плачет он потому как жалко ему горемычному братьев своих чокнутых, ведь больные, а потому и не ведают что творят, и куда путь держат.
–Это ты дед опять какую-то аллегорию про нас сочинил?
–Про вас голубчик! Про вас родненькие вы мои! – тяжело вздохнул дед.
–Тебе дед прямо нравоучительные повести писать нужно, – ухмыльнувшись, посоветовал я.
–Так я и пишу, писал, и писать буду пока жив человек и пока этот бренный мир еще держится. Только вот пишу я не своими руками. Нашепчу на ушко какому-нибудь прохожему перехожему, шелестом листвы у лукоморья или журчаньем ручейка, а может сердечной тоской о красоте добра, любви и справедливости. А он потом возьмет и на бумаге споет о чем-нибудь прекрасном, да выскажет все, что от меня услышит, – дед немного подумал и добавил. – Только вот жаль от себя много добавляют, оттого так много и разладу, и в мыслях, и в мире выходит.
–Это как дед?
–Как? Как? – передразнил меня дед. – Кверху каком! Время прейдёт, даст Бог и поймешь. Ты мне лучше вот скажи, когда свадьбу играть будем?
–Какую свадьбу? – конечно опять ничего не понимая, поинтересовался я.
–Слушай, а чевой-то ты такой несмышлёный? Может зря я вообще с тобой связался и никакого толку из такой дурынды и не выйдет? – Явно раздражаясь, прошамкал старик, но тут же смягчившись, сказал: – Твою конечно! Мне-то пока еще рановато,– и хитро прищурившись, улыбнулся подмигивая.
–А на ком? – продолжал я, теряясь и выдавая глупость за глупостью.
–На бабе Яге с соседнего двора! Она как раз тебе по возрасту подходит – моя ровесница! Да и по уму вы верно сойдетесь, – в сердцах сказал дед,– та тоже больно шустрая, как и ты, обдумывает пол думы за полдня.
Немного посмеявшись его остроте, мне ничего не осталось, как поблагодарить старика за находчивость, но сдаваться мне никак не хотелось и я все так же тактично, уважая его возраст возразил:
– Спасибо дед за высокую оценку моих интеллектуальных способностей, но жениться я пока не собираюсь. Все это ты хорошо и забавно излагаешь, но жизнь она другая, в ней далеко не все идет по нашему плану и хотению. Мне тоже неприятно видеть это запустение, – начал я осторожно излагать свои мысли,– но что поделаешь, время не стоит на месте. В современном мире город побеждает деревню. Да практически уже и победил! И это та реальность, от которой, к сожалению или к счастью, никуда не денешься. Я так думаю, что куда бы ни ехал и ни направлялся наш паровоз современности, нам никак нельзя отставать от прогресса и от той части современной цивилизации, которая движется в авангарде человечества. Иначе нам не выжить!
–Где-то я уже это слыхивал, этак лет сто назад с лишком и даже ранее?! И ты даже не представляешь, но знаю чем все это закончилось… – вставил дед задумчиво.
-Простите? – переспросил я уже по традиции.
-Ничего, ничего, продолжай. Складно у тебя выходит: «иначе нам не выжить!» – процитировал он меня.
-Да! Иначе нам не выжить! – подтвердил я. – И детей я люблю, но чувствую, что не время заводить ребенка, я к этому еще не готов ни морально, ни экономически. Это же не собака – покормил, выгулял и не скулит. А ребенка еще воспитать надо, ума ему дать, чтобы из него так сказать настоящий человек получился! Как говорится достойный член общества! Так что дед ты не прав, что современный человек совершенно ни о чем не думает. Просто мы мыслим с тобой в разных цивилизационных категориях и поэтому нам тяжело друг друга понимать. – Окончил я на этом и стал пытливо вглядываться в лицо старика ожидая его реакции. Мне было интересно, что он ответит на мои, как мне казалось, достаточно убедительные доводы.
Но старик не торопился и все время пока я объяснял то, что мне казалось очевидным и неопровержимым, загадочно кивал головой в такт моей речи. После небольшого перерыва словно набравшись сил, он внезапно обернулся ко мне и посмотрел на меня так, что я невольно поежился и заерзал на лавке. Потом заговорил тихим, но твердым как сталь голосом. Мне стало казаться, что его голос вырываясь уносился куда-то высоко вдаль, и там, среди ветвей дуба, он парил и грохотал сливаясь с шумом ветра и шелестом листвы: