
Колледж. Максик, Жека и Толян
– А если у меня денег нет на пересдачу? Тогда что?
Но громовержца Кукушкина разжалобить было не так-то просто
– Это ты, Гренкина, обеднела? – хохотнул он. – Да на тебе одной штукатурки на три тысячи. Косметологи, твою дивизию! Штаны бы лучше подтянули, а то смотреть противно!
– А мне не противно! – ухмыльнулся Максик и хотел пощекотать соседку по соблазнительной выемке над ремнем, но та со злостью отпихнула стул ногой. Железный предмет мебели свалился Мышонкову прямо на ногу, и он взвыл от боли.
Это, естественно, вызвало в классе общий хохот.
Но Кукушкина перекричать было невозможно. Он набрал побольше воздуха в легкие и с силой шарахнул своей здоровенной ладонью по столу:
– Специально для Гренкиной и для всех остальных! Вы учитесь в коммерческом учебном заведении! В ком-мер-чес-ком, поняли?! Если кому-то здесь не нравится, идите в государственный колледж или в МГУ.
Народ притих, вспомнив про свои справки вместо аттестатов. Здесь, в этом колледже, им обещали выдать правильные дипломы о российском среднем специальном образовании вместо тех липовых бумажек, которые им выдали в школах разных городов и стран.
Директор выдержал эффектную паузу и продолжил:
– Только почему-то вы пришли сюда! А знаете, почему? Да потому что вас никуда больше не взяли. Надеетесь отсидеть тут три года. Не выйдет! Тут средне-специальное учебное заведение, а не приют для малолетних идиотов. Если кто не хочет учиться – идите работать! Вон, как Женя Сахно. Будете приносить пользу обществу.
Ребята – кто с удивлением, а кто с презрением, – обернулись на Жеку, который впервые почувствовал себя в центре внимания. Но Кукушкин уже забыл о его существовании:
– Чтобы ни у кого к сессии не было ни одного хвоста! Григорий Петрович! Давайте, продолжайте, чего у вас там.
Глядя на директорскую спину, Сердякин чувствовал все больший страх и отчаяние. Новость касалась каждого, и не сулила ничего хорошего никому. Тридцать пять пар недобрых глаз целились в него, не делая скидок ни на больное сердце, ни на хромую ногу, ни на выбитые зубы. Григорий Петрович беспомощно огляделся по сторонам. Увы! В этом рассерженном улье у него не оказалось ни единого союзника. Он взял кусок мела и дрожащей рукой написал на доске: «Урок окончен».
Рассерженное стадо бизонов выплеснулось в коридор, а горе-географ стал искать в портфеле пузырек с сердечными каплями.
8
Директорский кабинет с канцелярией располагался в теплой части первого этажа. Здесь было не только тепло, но и красиво. Подполковник в запасе Кукушкин особенно ценил порядок, уют и женское обаяние. Прыщавые абитуриенты здесь начинали грезить о легких дипломах, а преподаватели – о приличной зарплате. Должность Аллочки Леонидовны называлась «секретарь-методист», но на самом деле, она была главным украшением этого оазиса, эдакой нездешней нимфой.
В хмурое пятничное утро настроение у златокудрой нимфы было самое поганое. Как обычно, в начале рабочего дня, она наблюдала знакомую картину: прямо перед окном канцелярии долго и натужно парковался серебристый «Лексус». Аллочка даже хотела закрыть окно, чтобы предотвратить попадание выхлопных газов в помещение, но, тяжело вздохнув, всего лишь отвернулась. Взгляд ее уперся в вешалку, где висело ее собственное пальто. Она вдруг представила, как комично будет выглядеть в этом старом пальтеце болотного цвета рядом с новеньким серебристым «Лексусом».
Тут она закашлялась и перевела взгляд на монитор, где светилось множество красных квадратиков – студенческих долгов.
Плата в колледже, по московским меркам, была невысокой, но собрать ее в срок пока еще не удавалось. Каждый месяц она распечатывала грозные «молнии» об отчислении, но от них было мало толку. Самых злостных должников приводил к себе в кабинет сам Кукушкин.
Закончив с долгами финансовыми, Аллочка открыла файл с задолженностями академическими. Картина здесь также напоминала супрематическую живопись. На каждом учащемся висело по три-четыре «хвоста», а на некоторых – сразу по десятку. Алла Леонидовна откашлялась и принялась набивать новый список. Его надо было как можно скорее отдать владельцу «Лексуса».
Черные часы в серебристом корпусе показывали десять минут одиннадцатого. Из авто, наконец, показался кассир в стильном черном пальто.
Стараясь не смотреть в сторону окна, Аллочка встала из-за стола, включила электрочайник и стала готовить завтрак шефу. Ее с самого утра донимал кашель, но зная крутой нрав начальника, она не решалась чаевничать в одиночку.
– Николай Сергеевич, может, чайку – как можно ласковее проворковала усталая нимфа.
Кукушкин, который говорил по телефону, досадливо отмахнулся:
– Не сейчас!
Аллочка выскользнула со своим подносом.
В этом колледже ее уже ничего не удивляло. Дерзость студентов и грубость начальства гармонировали, как черное и серебристым. В прошлом году, когда она только сюда устроилась, ей казалось, что о лучшем месте и мечтать нельзя: недалеко от метро, стабильная зарплата, дотации на обеды и возможность уходить по пятницам на целых полчаса раньше. К тому же, эта работа была почти по ее специальности: по образованию Алла Леонидовна была магистром филологии.
На первой же встрече с директором она заикнулась, что хотела бы преподавать русский язык.
В ответ Кукушкин лишь нахмурил брови:
– Ай-ай-ай! Ну, где же вы были вчера? Вот только перед вами взял одну даму. Честное слово! Ну не бежать же теперь за ней?
Алла припомнила, как столкнулась в дверях с чернобровой дамой и поняла, что надо поскорее брать то, что осталось: методическую работу, или проще говоря, расписание, программы, приказы, справки и отчеты.
Год под трубами прошел тяжело. Кашель, который Аллочка подхватила в первую же зиму, все никак не проходил. Она испробовала уже все рекламируемые средства, но – увы! – ничего не помогало. Летом Кукушкин отпустил ее домой всего на две недели. Перед очередной проверкой надо было красиво распечатать все нужные бумаги, а бумаги ненужные быстро отсканировать и сохранить только на флешке.
Московский колледж бизнеса и технологий все больше напоминал ей театр абсурда, по которому она писала диссертацию в родном БГУ.
Главным лицом в их учебном заведении был Леонид Максимилианович, которого за глаза все звали Лёнчик. В полдень у кассира начинался обед, о чем возвещало утробное урчание все того же «Лексуса». В день зарплаты пуленепробиваемое окошко, как правили, было закрыто, и преподаватели караулили кассира возле всех входов и пожарных выходов. Лёнчика, однако, это ничуть не смущало. Вовремя зарплату здесь получали лишь два человека: сам директор Кукушкина и она, секретарь-методист. Так продолжалось до самой летней сессии, а потом ее разжаловали из VIPов.
В мае, как раз перед началом зачетов, Леонид Максимилианович явился в приемную в светлой паре со шлейфом дорогого одеколона и букетом сирени. Белые облачка опустились перед ней на стол, а черные глаза прицелились, как два дула:
– Как насчет совместного ужина?
Аллочка смутилась, заблеяла про больную маму в Брянске, про билет на вечерний поезд, про лекарства, про списки, про грядущую проверку…
Не говоря ни слова, Леонид Максимилианович сунул белое облачко в мусорное ведро. С тех пор они были на «вы».
Кукушкин стоял перед Лёнчиком навытяжку. Судя по бодрому тону его рапортов, доносящихся время от времени из соседнего кабинета, Леонид Максимилианович был в их системе координат в звании генерала, а таинственный учредитель – фельдмаршалом.
Аллочка с ним еще никогда не встречалась. Пронырливая англичанка Лолита разведала, что это был молодой человек из Молдавии, который три года назад женился на владелице крупного образовательного холдинга, а до этого состоял при хозяйке водителем. После свадьбы юному парвеню доверили новый бизнес, а управляющим назначили проверенного Кукушкина.
– Поэтому-то он тут и бывает нечасто, – приоткрыла тайну директорских отлучек разведчица-Лолита. – Он в еще одном колледже директорствует. Если кого отчисляют из одного, то тут же берут в другой. Цена стандартная – тридцать тысяч.
Аллочка присвистнула:
– Надо же!
Все файлы в колледже разделялись на «черные» и «белые». Первыми интересовался только кассир, а вторые хранились в особых папках. Их надлежало предъявлять комиссиям.
9
Аллочка подперла щеку рукой и взглянула на календарь. Черные цифры сегодняшнего дня были обведены красным. Как же она могла забыть? Сегодня же день рождения самого шефа!
Она залезла в Интернет, нашла там картинку с двумя мышатами, распечатала ее и поставила «домиком» рядом с директорской кружкой. Пусть будет хоть так. Николай Сергеевич, в общем, неплохой человек. На ее собственный день рождения он подарил ей электрочайник. Из него теперь пьют по очереди все преподаватели.
От теплого порыва ее души директорская дверь распахнулась, и Кукушкин влетел в приемную за своей кружкой чая.
Заметив открытку с мышатами, он широко ухмыльнулся в усы:
– Ох ты, мышкин кот! Спасибо, Аллусик! Очень тронут, – пробормотал он, неловко чмокнув ее прокуренными губами.
Аллочка вспыхнула, а начальник вытянул шею, расправил галстук и игриво спросил:
– А не устроить ли нам по этому случаю маленький пикничок? Такой вот маленький корпоративчик? Легкий междусобойчик?
Слово «корпоративчик» директор произнес с особым старанием, но Алла Леонидовна уже не смотрела на директорские затеи без иллюзий. «Корпоративчик» означал пьянку всего коллектива, а «междусобойчик» – продолжение банкета самыми стойкими преподавателями.
– Конечно, Николай Сергеевич! – Аллочка старательно улыбнулась. – Все будут очень рады вас поздравить. Только где соберемся?
– Ну, как «где»?
Он задумался.
– В библиотеке, конечно, как в прошлый раз! Так сказать, в храме литературы, в музейоне. Возьмем в «Оршане» закуске и попируем, как боги! И, кстати, никому мешать не будем до конца рабочего дня.
Окна библиотеки выходили на глухой забор, и заметить пирующих богов там не смог бы ни один охранник.
Алла замялась. Сегодня она собиралась сходить в поликлинику, чтобы, наконец, сделать флюорографию.
– И не вздумайте отказываться, Алла Леонидовна! – зарычал директор, но тут же смилостивился. – Составь-ка праздничное меню, а?
Нимфа заблеяла, как овца.
Через десять минут директору на стол легла смета торжества: две бутылки коньяка, банка кофе, три бутылки водки, кило колбасы с/к, кило сыра, три батона белого хлеба, один – черного, банка шпрот и банка маринованных огурцов.
– Донесешь? – заботливо поинтересовался Кукушкин. – А то я тебе Сердякина дам в помощь.
– Нет, не надо! – испугалась Аллочка, представив себе, как Григорием Петрович будет смотреть на нее, словно удав.
– Ну как хочешь, – царственно разрешил именинник. – И еще, пожалуйста, прихвати коробку конфет для наших дам. Начнем прямо в пять. И как же я забыл про свой день рожденья?
Шеф был в предвкушении застолья, и его глаза забестели.
– Зря ты, все-таки, от Сердякина отказываешься, – недовольно произнес он, помогая ей влезать в пальто. – Вдвоем управились бы живее.
У подъезда ей встретилась троица второкурсников, которые тоже не спешили на свидание с Сердякиным.
10
До конца пары было еще полчаса. Будущие управленцы завернули в столовку, чтобы взять чего-нибудь горячего. Как отомстить оборзевшему Пердякину, они так и не решили.
– А может, это, шины проколем? – спросил Жека, когда они все втроем развалились вокруг шаткого столика.
Толян покосился на друга:
– Не ори. Откуда у этого придурка машина?
Максик неосторожно отхлебнул горячего из тонкого стаканчика и поперхнулся.
Толян постучал его по спине.
Тот отдышался, вытаращил свои серо-голубые глазки и, не мигая, произнес:
– Я бы ему, типа, мешок надел на голову и врезал, ей бо!
Толян ухмыльнулся:
– Ну да, блин, нашелся один такой смелый. Да он тут же стуканет.
Максик смутился:
– Ну, это… Я тогда не в теме. Ты, короче, сам решай.
Толян держал обжигающий стаканчик двумя пальцами. Ему очень хотелось выпить сейчас целый чайник и съесть все пирожки на витрине, но каждый стаканчик стоил 20 руб., а каждый пирожок – 50. Его мать болела уже третью неделю. Заначка, которую осталась после дедовских похорон, вчера закончилась. Сегодня ему даже пришлось стрелять полтинник у одного мужика на станции. Тот сначала протянул десятку, но вежливый юноша покачал головой и аккуратно показал из рукава кожанки блестящее лезвие перочинного ножа.
Пытаясь прогнать смурные мысли, Толян развернул «Сникерс», вонзился в него своими мелкими зубами и, растягивая удовольствие, стал медленно жевать приторную кашицу.
Наконец, он проглотил свою вязкую жвачку и вполголоса произнес:
– Тут, пацаны, надо не засветиться. Мы лучше ……
Его слова заглушил резкий звонок, а в следующий момент столовая превратилась в рассерженный улей. Закончилась первая пара, и голодные тинейджеры ринулись к прилавку с черствыми пирожками.
Точно канонерская лодка в сопровождении двух баркасов, в дверном проеме показалась Анька Гренкина. Заметив триумвират прогульщиков, она подгребла к ним и нежно пропела:
– Приве-ет!
Максик радостно придвинул ей свободный стул:
– Здорово, Ань! А мы тут чай пьем.
– Вижу, что не коньяк, – подметила Анька с дразнящей усмешкой и вильнула худыми бедрами.
Голос у нее был тонкий, слегка визгливый, в котором иногда проскальзывали стальные нотки. Непростыми были и ее глаза коричнево-зеленые, как у волчицы. В них то и дело посверкивали желтые искорки. Ее фигурку тоже нельзя было назвать ни соблазнительной, ни отталкивающей. Будущий менеджер косметического салона Анна Гренкина была словно соткана из противоречий. С лицами противоположного пола она обычно не церемонилась, но видя съестное, могла и состроить умильную мордашку.
– Чёй-то вас на паре не было, – встряхнула она пшеничной челкой и вызывающе поправила облегающую кофточку.
На ее худосочных холмиках обнимались два ушастых мышонка – Микки и Минни. Наверное, Аньке и самой тоже хотелось любви, хотя бы такой маленькой, мышиной.
– Сердякин, между прочим, говорил про вас, – доверительно сообщила она.– А вы тут хаваете.
– Угу. – Толян отхлебнул из неудобного стаканчика. – Мы тоже про него толкуем. Чего тебе надо?
– Гонишь! – удивилась Гренкина, будто не расслышав последней реплики.
Мелкий Толян взглянул на Аньку испытывающим взглядом. Стоит ли посвящать эту пигалицу в их мужские разборки? Правда, они своими собственными мозгами так еще ничего не скумекали.
Тут в их интригующий разговор вмешалась Саша Бабина – здоровенная дылда с синими волосами, которая была при Аньке не то наперсницей, не то бодигардом:
– Да пошли уже, Ань. Хватит с этими идиотами время терять!
Но у Аньки сегодня тоже было задорное настроение, поэтому она послала подружке воздушный поцелуй и помахала ручкой, мол, потом, не сейчас! Дылда Бабина покрутила пальцем у виска и отчалила.
Глядя ей вслед, Толян шумно втянул в нос набежавшую жижу и тихо произнес:
– Слушай Ань!
Та напряглась, но лицом не подала вида, что ей интересны их терки. Развалившись на шатком железном стульчике, она выжидательно переводила взгляд с одного приятеля на другого, а затем и на третьего.
Мелкий мститель допил свой чай, а затем важно произнес:
– Вот, решаем, как этому гаду люлей навешать.
Анька снова бросила на Толяна дразнящий взгляд, но ничего не сказала.
Лицо Максика пылало жаром не то от температуры, не то от молодецкой удали. Он вальяжно положил руку на спинку Анькного стула:
– Хочешь «Сникерс»? Сахар – он для мозгов хорошо. На, держи!
Анька обернулась к нему и подмигнула:
– За сколько?
Максик обиделся:
– Ты чё? Угощаю. Бери, – Он отломил грязными пальцами кусочек от нетронутой половины и протянул его соседке.
Жека, который без пальто стал еще нескладнее, вдруг сказал:
– Ань, ты, типа, умная. Посоветуй, что ль.
Комплимент понравился Гренкиной больше, чем угощение.
– Ладно, – она хищно слизнула шоколад с верхней губы. – Я подумаю.
Тут в столовую вошел Кукушкин и закричал, чтобы все шли по классам.
– А тебе, Гренкина, что? Особое приглашение надо? – отчего-то взъелся он на жующую Аньку.
11
Семнадцатилетняя учащаяся Гренкина была не просто противоречивым человеком. Она была человеком сложной биографии, в которой за несколько лет намешалось столько такого, что у некоторых людей не приключится и за всю жизнь.
До одиннадцати лет ее мир был прост и четко делится на будни и выходные. По будням она ходила в школу, а по выходным – гулять в парк. Вместе с мамой и папой она жила в самом прекрасном городе Москве, в большом доме на улице какого-то академика со смешной фамилией. Изредка к ним в гости наведывалась папина мама, бабушка Валя. Ее первый муж, Анькин дедушка, был тоже академиком, и когда Гренкина была совсем маленькой, то все время спрашивала, где находится улица имени ее дедушки. Но бабушка только вздыхала и повторяла: «Кто много знает, тот плохо спит.» Догадливая Анька понимала, что взрослые от нее что-то скрывают, но делала вид, что все понимает.
На самом деле, она почти никогда не понимала взрослых.
Она, например, никогда не понимала, почему бабуля привозит ей только то, что свяжет или сошьет своими руками. Как будто у нее, вдовы академика, не было денег на нормальные шмотки. Аньке было невдомек, почему она должна звать бабушку «Тин Тинна» и почему они никогда не гуляют вместе. Приезжая к ним в гости, та первым делом вручала внучке очередной сверток, а вторым – запиралась с родителями на кухне.
Аньке сначала было очень интересно, о чем они там говорят, но на все вопросы мать только отмахивалась: «Много будешь знать – скоро состаришься!»
Однажды мирок Аньки Гренкиной вдруг перевернулся, точно стеклышки в калейдоскопе. Вроде бы, все осталось на своих местах – и дом, и парк, и школа, и магазины, и гаражи, весь их микрорайон. Но на самом деле, все вдруг разбилось и рассыпалось на мелкие осколки.
А дело было так.
В один из последних дней мая, когда ей вручили похвальный лист за отличное окончание четвертого класса, она была особенно счастлива. Еще бы! Она наконец-то стала круглой отличницей. Ее, наверняка, теперь будут ставить в пример другим ребятам. А мама с папой, уж точно, не оставят ее без подарка. Но сначала Анька решила сама сделать родителям сюрприз: положить дневник с грамотой на самое видное место в доме – на телевизор. Вот уж они обрадуются, когда найдут его!
В тот день на улице было пасмурно, и с самого утра лил дождик. Отличница Гренкина тихонько открыла входную дверь своим ключом и уже хотела на цыпочках зайти в родительскую комнату, как вдруг заметила на вешалке чужую мужскую куртку и грязные следы на чистом полу.
«Странно, – подумала Анька. – Кто это к нам пришел?»
Папа ненавидел грязь в доме.
От грязной незнакомой куртки пахло чем-то противным. Анька вдруг вспомнила этот запах. Когда-то, давным-давно они куда-то ездили в грязном поезде, и она после этого долго болел. Она вдруг увидела, точно наяву, мелькающие столбы, но потрясла головой и отогнала наваждение.
Из кухни слышались громкие, неприятные голоса. Один из них принадлежал, как ни странно, маме, а другой, понятно, незнакомому мужчине. Они о чем-то спорили, и вдруг незнакомец закричал:
– Она моя дочь, понимаешь! Я хочу ее видеть!
– Вали отсюда! Хватит с меня! Уходи, пока я не вызвала полицию! – ответила мать.
Ничего не понимающая Анька замерла.
В кухне что-то звякнуло, потом посыпалось и рухнуло. Потом голоса стали выкрикивать такие слова, которые отличница Гренкина слышала только от старшеклассников, когда те дрались за гаражами. Она побыстрее сунула ноги в мокрые туфли и поскорее выбежала из квартиры.
В парке она прогуляла до самой ночи, посидела на всех лавочках. Когда уже совсем стемнело, ей вдруг стало очень жарко, а в голове загудели сотни гудков. Анька поняла, что пора идти домой и поплелась пешком на двенадцатый этаж. Лифт в тот злополучный день тоже не работал.
Едва она переступила через порог, как мать схватила обессилевшую отличницу за шиворот и стала хлестать по красным от жара щекам:
– Где ты шлялась, сволочь?
Дневник с пятерками так и лежал на телевизоре. Ненастоящий, но привычный отец курил на кухне, не обращая на отвратительную сцену никакого внимания. Когда мать снова завизжала, а Анька заревела, то папа-отчим вынул из форменных брюк ремень и замахнулся на них. Что было дальше, Анька не помнила.
На следующий день, ближе к вечеру, нагрянула Тин Тинна с очередным свертком.
Пошатываясь от температуры, Анька вылезла из кровати, достала из комода маникюрные ножницы и порезала хэндмейд на мелкие кусочки. Такого ненастоящая бабушка вытерпеть не могла и отхлестала строптивицу по горящим щекам. Досталось и матери.
Наконец, взрослые утихомирились и по своему обыкновению заперлись на кухне. Отличница поняла, что надо действовать. Ее больше ничего не связывало с этими чужими злыми людьми. Стеклышки в калейдоскопе вдруг все почернели.
Решение разбить этот несправедливый мир накатилось горячей мощной волной. Она в последний раз оглядела свою комнату и направилась к окну. Из последних сил больная пятиклассница доковыляла до окна и залезла на подоконник. Ноги ее дрожали, в голове звенело. Она раскрыла оба шпингалета – сначала нижний, а потом верхний.
Внизу бушевала зелень. Сверху жарило солнце. Возле подъезда, задрав головы, стояли две соседки и показывали на нее пальцами. Анька поняла, что ей не убежать от взрослых. Подоконник качнулся, и она рухнула на пол.
Через три дня, когда она пришла в себя, ей сказали, что скоро у нее будет братик. Мать положили в больницу. Отчим стал пить каждый день. Окно заколотили гвоздями. Отчим отнял у нее ключи и не выпускал даже в парк. Все лето осунувшаяся Анька провела в душной комнате.
12
В начале сентября мать вернулась из больницы с маленьким свертком. Анька бесилась от ревности к новорожденному братцу и отказывалась с ним гулять. Спасаясь от тоски и злобы, она включала телевизор и смотрела все программы подряд. Она все еще надеялась, что придет ее настоящий отец и увезет ее далеко-далеко. В городе, который тоже оказался неродным, которой все вдруг стало чужим: деревья в парке напоминали ей о страшной ночи, а высотные – о несостоявшемся полете. Анька стала чужая сама себе.
В довершение ее несчастий, к ней в комнату подселилась Тин-Тинна, в которой вдруг прорезался бабушачий инстинкт. Она нянчилась со своим настоящим внучком, точно с принцем. В отместку пятиклассница Гренкина стала гулять за гаражами. Вместе с верной Сашей они прыгали по крышам, ругались с мальчишками и даже пробовали курить. Под вечер голодные подружки шли к Бабиным делать уроки, но вместо этого смотрели «Зачарованных». Этот сериал и определил всю их дальнейшую жизнь. Саша и Анька решили стать ведьмами.
Бабины-старшие держали киоск на большом рынке. Они возвращались поздно вечером и бесцеремонно выставляли гостью за дверь. Аньке ничего не оставалось, как возвращаться на к своим непонятным предкам. Проходя мимо темных прудов, она мечтала, как поселится в доме покойной бабушки и начнет колдовать по-взрослому.
Правда, была одна загвоздка: Тин Тинна не собиралась помирать, а всю недвижимость хотела переписать на ненавистного братца. Что же до невестки с ее дочерью, то их вдова академика собиралась послать к чертовой бабушке. Единокровного наследника она планировала вырастить самостоятельно.
Война за недвижимость разгоралась с каждым днем. Из разговоров старших смышленая Анька-Прю поняла, что у нее где-то есть две настоящих бабушки, и что ей самой вскоре предстоит отправиться в Кемерово. Еще не знакомая с географией пятиклассница чувствовала надвигающуюся опасность. Протестуя против несправедливости жизни, Прюденс покрасила волосы в зеленый, а потом и в фиолетовый цвет. Ненастоящая бабка грозилась поставить ее на учет в детскую комнату милиции, но, разумеется, никуда не пошла.
Родственная война шла с переменным успехом, и таким образом прошло четыре года. Мать зря времени не теряла и стала крутым менеджером по продаже презервативов. Отчим потихоньку спивался, братец рос. Все было бы ничего, но с начинающей ведьмочкой снова приключилась беда.
Как-то утром, когда матери и бабки дома не было, Анька пошла в душ и забыла закрыть шпингалет. Откуда ни возьмись перед ней оказался отчим. Анька не растерялась и стала поливать несчастного алкоголика кипятком. Тот поскользнулся и упал, а Анька пулей вылетела из ванной.