– Средство, которым однажды в добрую минуту поделилась со мной тетушка Туллия. Я никогда не использовал его – все-таки это не по-мужски, да и не по-римски, мы предпочитаем меч или кинжал. Однако в данном случае аконит будет уместнее.
– Ты уверен?
– Конечно. Она уснет и не проснется. Никакого скандала, никакого позора для семьи. И мир в царстве будет сохранен.
Последний довод оказался решающим. Публикола взял кубок и вышел. Коллатин смотрел ему вслед. Он не сказал свойственнику, что высыпал в вино не весь яд, что был в мешочке. Валерий – верный человек, но слишком уж простодушен. Не стоит делиться с ним всеми планами.
Случившееся задело Коллатина сильнее, чем он хотел показать. И он знал, что безусловно отомстит за бесчестие.
Но не сейчас.
И не так, как поступили бы многие иные на его месте.
Все, что он говорил Публиколе, было правдой – или тем, что Коллатин полагал правдой. Царская власть должна быть незыблема, род Тарквиниев должен быть един. А вот кто именно из Тарквиниев будет сидеть на троне – это отдельный разговор.
В необходимости единства рода он сумел убедить тетку Туллию. И старая негодяйка-отцеубийца ему не только поверила и вручила яд, но и объяснила, в каких количествах его надо подсыпать в питье. Мнилось ей – таким образом дорогой племянник Коллатин защитит ее сыновей от врагов.
Что ж, можно сказать и так. Ибо кто худшие враги сыновьям Тарквиния Гордого, чем они сами?
И Рим по-прежнему останется под властью династии Таркиниев.
Публикола вернулся. Он был мрачен.
– Лукреция выпила вино и уснула.
– Вот видишь, все уладилось наилучшим образом. Триципитин слишком стар, он ничего не заподозрит. Хорошо, что я не пригласил нынче Юния Брута. Я встретил его по дороге из лагеря, и он настойчиво навязывался ко мне в гости. Брут – весьма достойный человек… но тупица есть Тупица.
– Все же нехорошо как-то получилось, – с сомнением в голосе произнес Публикола. – По отношению к Лукреции.
– Что ж, мы воздадим ей посмертные почести. Поставим ей роскошную гробницу… даже памятник. И напишем «Univira, domestida, lanam fecit».[2 - Одномужня, домоседка, пряла шерсть (лат)] Разве может быть лучшая эпитафия женщине? Добродетель восторжествует.
После расчистки с трудом прочитывается первоначальная надпись: Male perdat, male exseat, male disperdat. Что можно перевести как «злой (ему?) конец, злая (ему?) смерть, злая (ему?) гибель». Окончание надписи испорчено, и кому она посвящена, не представляется возможным установить. Высказывалась предположение, что это фрагмент заклятия, обращенного к Прозерпине, но это противоречит тому, что мы знаем о римлянах периода Первого царства, избегавших в эпиграфике упоминания о подземных богах. Кому принадлежала гробница, также не установлено.
Ученые записки Капуанского университета, «Памятники периода первых двенадцати царей».
Грань третья: Атропо
– …а если будешь сопротивляться, я тебя прирежу. – Он вытащил из ножен трехгранный кинжал. – А потом подложу тебе в постель мертвого раба. И скажу, что застал тебя за прелюбодеянием, и отстоял честь родича. Так что ты и мертвая будешь опозорена, – с удовольствием договорил Секст Тарквиний.
Лукреция поморщилась.
– Зачем так все усложнять? Ведь сразу же все зададутся вопросом: разве честь родича отстаивают ночью, в чужой спальне, когда муж на войне? Нет, ты и так можешь получить, что хочешь…
Секст надвинулся на нее.
– …но с одним условием.
– Ты забыла, что условия здесь ставлю я.
– Это в Риме. А здесь Коллация. И я в любой миг могу кликнуть всю фамилию, которая забьет тебя насмерть.
– Ну, предположим. Чего ты хочешь?
– Ты получишь меня, если убьешь моего мужа.
На лице Секста выразилась озадаченность. Потом он хлопнул себя по лбу и расхохотался.
– Я вспомнил эту побасенку! Какой-то восточный царь… забыл, как звали… показал жену своему фавориту. А она обиделась, позвала фаворита: раз ты меня видел, выбирай мол, или убьешь моего мужа и женишься на мне, или я прикажу рабам тебя прикончить. Конечно, он выбрал первое. Понятно, с чего это тебе в голову пришло. Да мне-то зачем убивать Коллатина? Я и так буду царем, а он нет.
– Ты в этом уверен? – холодно осведомилась Лукреция.
– На что ты намекаешь?
– Ты до сих пор не понял, что тебя подставили? Это чья была идея – приехать сюда всей компанией, чтобы полюбоваться на меня – твоя или Коллатина?
– Коллатина… а может, Брута. Не помню. Но точно не моя.
– А что ты сделаешь потом, любой бы догадался. Ну, и какой предлог годится для восстания лучше, чем поругание добродетельной матроны?
Секст плюхнулся на постель.
– Боги Тартара! Похоже, ты права. Но каков мерзавец! – он не уточнил, кого имеет в виду – Коллатина или Брута.
– Вот именно, – спокойно сказал Лукреция. – Нас обоих наметили в жертву чужим амбициям. Ужели мы не отомстим?
– Это ты правильно придумала. Клянусь Орком, я никому не позволю себя использовать!
– Твой отец, похоже, считает иначе. Хотя, надо признать, его замысел по захвату Габий ты исполнил великолепно. Мы здесь все тобой восхищались.
– Это был мой замысел, а не отца!
– Тем более. А что сделал для Рима Коллатин? Ничего. Я буду счастлива сменить мужа никчемного на мужа отважного и предприимчивого.
– Вообще-то я женат.
– А я замужем. Ну и что?
Секст хмыкнул.
– Конечно, ты красивей, чем моя курица, да и умнее. Решено – отправлю Коллатина к воронам и женюсь на тебе. И как ему в голову пришло учинить такую подлость царскому роду!
– Вестей из-за моря наслышался. Афиняне, говорят, изгнали своего Гиппия.
– Не хватало еще, чтоб мы начинали подражать всяким там грекам. Но и отец хорош. Тоже мне, «властитель двенадцати городов»! Проглядеть заговор у себя под носом! – Он задумался. – А это значит… это значит, что он стал стар и слаб… и пора попросить его освободить трон.
Лукреция, раскинувшись в постели, внимательно прислушивалась к его рассуждениям.
– Неужто ты считаешь, что человек, который сверг и убил своего предшественника, прислушается к такой просьбе?