
Последние
Когда я наконец вылезла из кровати, дома уже стояла тишина – все были погружены работой на улице. Надеюсь, матушка не сильно бранилась, что непутевая дочь еще досматривала десятый сон, когда работа уже во всю кипела. Завтра обязательно им помогу. А то совсем распустилась.
Приняв утренний туалет и быстренько перекусив, я засобиралась к Любке. Вчера мы договорились сходить за водой на речку недалеко от деревни. Из-за жары поливать урожай в наших огородах нужно намного чаще, поэтому и вода уходит быстрее. Ходить на речку, а еще и по нескольку раз, дело нелегкое, но я не могу оставить это на маменьку с папенькой. Возраст делает людей более хрупкими. А я, хоть силушкой не блещу, и сама справлюсь.
Облачившись в рабочую одежду, в которой недавно поливала рожь, и не забыв повязать платок, я захватила два ведра и вышла на улицу. Солнце на самом деле уже нещадно палило.
Я прошла во внутренний двор, поздоровалась с родными и предупредила, что иду по воду с Любкой. Матушка поинтересовалась, поела ли я, а затем, благословив, отпустила.
Выйдя за калитку, я неспешным шагом направилась за Любой – идти к речке все равно нужно было мимо нее. Заодно и мимо дома Буляковых пройду, а там и Виктора увижу. На лице сразу заиграла улыбка, и в приподнятом настроении я зашагала вперед.
Конечно, пятый или даже шестой заходы на речку уже не будут пропитаны таким энтузиазмом от слова «совсем». Но я старалась об этом не думать, а, наоборот, напевала про себя придуманную на ходу мелодию.
Во всей деревне, в каждом доме уже во всю кипела жизнь. В этом и заключался характер Новополья, как я считала.
Когда до меня стали доноситься стуки молотков да неразборчивый гул мужских голосов, сердце забилось чаще. Я никогда не видела Виктора за тяжелой и поистине мужской работой. Но всегда хотела это увидеть. Как напрягаются его сильные руки; как он заносит над головой топор, а затем в два счета рубит пополам толстое полено; как пот стекает по его лицу, скрываясь за воротом рубахи. Хотя зачем в такую жару рубаха? Решено – однозначно лишняя. И тогда я смогла бы наблюдать, как на его спине под кожей перекатываются мышцы, когда он один, такой сильный, поднимает тяжелое бревно.
Я поругала себя за столь непристойные мысли, а затем, окликнув Андрея, подошла к нему.
–Аккуратнее на речке, – предостерег он. – Говорят, там змеи водиться стали.
Я ответила, мол, мы с Любой всегда внимательны и не стоит переживать.
–А где Виктор? – Поинтересовалась я, прикрыв глаза рукой и посмотрев наверх. – Крышу латает?
–Вроде мать у него захворала. Лидия Михайловна. Он с ней остался.
–Какой кошмар! Надо будет ее вечером проведать, – встревожилась я.
Оставшуюся дорогу до Любкиного дома я помню смутно. Все мысли были о беде, возникшей в семье Виктора. Если с его матушкой что-нибудь случится, они же с братом одни совсем останутся.
На этой мысли я одернула себя – не стоит думать о плохом, когда еще ничего не произошло. Как освобожусь, обязательно возьму гостинцев да нарву в саду целебных трав. На том и порешив, я зашла за Любой.
Она отнюдь не лучилась бодростью и энтузиазмом. Кто-то, видать, вчера вернулся домой позже, чем я. Неужели они устроили романтические прогулки под дождем?
– Я успела десять раз пожалеть, что согласилась воду таскать, – сказала она, зевнув.
– Ты во сколько спать-то легла? – Лукаво поинтересовалась я.
– Детям знать не положено, – Люба широко улыбалась, уже заранее предвидев мою реакцию.
– Кто здесь ребенок? Мы с тобой одного возраста! – Я не на шутку завелась. Вечно меня сравнивали то с чудачкой, то с ребенком.
– А кто вчера упрашивал «Виктор, загадай желание. Я хочу, чтобы ты был счастлив»? – Ей явно доставляло удовольствие меня передразнивать. – Думаешь, я не заметила? Боже, это было так невинно, словно вам по пять лет.
Я собиралась было ответить какой-нибудь колкой фразой, но остановилась.
–У Виктора матушка болеет, – сказала я, и счастье, ранее плясавшее на моем лице, окончательно испарилось.
Люба прекратила смеяться и вдумчиво поинтересовалась:
–Что-то серьезное?
Мы как никто другой знали, как, просто промокнув под дождем, можно лечь в гроб. Пока в нашей деревне не появился нормальный врач, практически в каждой семье хоть раз были похороны. На тот момент лечение хромало, а точнее его не было вовсе. Вот так и жили в вечном страхе.
–Я не знаю. Надеюсь, Буляков сможет ей помочь, – расстроенно ответила я.
–Несомненно.
Мне было больно от того, что сейчас мог испытывать Виктор. Я должна оказаться рядом как можно скорее, теперь он будет опираться на мое плечо. Сколько угодно.
Разговоры с Любой смогли отвлечь меня от мрачных мыслей. А усталость, постепенно накапливающаяся в теле, вовсе оставила в голове пустоту. В пятый раз возвращаясь в деревню с полными ведрами, я желала одного – упасть в кровать и проспать два, а может и три дня.
Но как только я вошла в дом, то присела на табурет, стоявший около входа, дабы просто отдышаться. Прилечь на кровать я отказывалась, так как мои глаза вполне могли незаметно для самой себя закрыться, едва голова коснется подушки.
Уставившись в одну точку – сучок на полу под моими ногами, – я просидела так минут десять. Потом взяла себя в руки и направилась в баню ополоснуться.
Тяжелые мысли снова вернулись в мою голову, поэтому половину своих действий я даже не помнила. Одевшись, взяла небольшую деревянную миску и положила в нее несколько ложек цветочного меда. Затем сходила в сад и нарвала листья мелиссы и смородины. Уместив все в руках, я крикнула родным, что ухожу проведать матушку Виктора.
Как я уже говорила, жили они на противоположном конце деревни. И одновременно я радовалась и огорчалась, что дорога не близкая. Я очень боялась увидеть скорбь Виктора и его мучения, а также зайти в дом, в котором повисла атмосфера тяжести и ожидания. И я переживала, что не могу оказаться подле любимого прямо сейчас, ведь мне нужно преодолеть дорогу, проходящую через всю деревню.
Я снова проходила мимо дома нашего врача, над которым еще трудилась рабочая сила деревни, но уже не обратила ни на кого внимания. Стуки молотков и звон пилы я бы больше не услышала, даже если они шумели бы у самого моего уха. Потому что сейчас для меня существовал только дом, в который я шла. Имело значение только то, что в нем происходит.
Когда передо мной застыла невысокая калитка, я сама замерла. Вокруг была тишина – это и радовало, и пугало. Переложив травы с медом в другую руку, я отворила деревянные ворота и вошла во двор. В это же время открылась домашняя дверь, и на пороге я увидела Булякова.
От сердца сразу же отлегло, дышать стало свободнее, и жизнь обрела прежний смысл. Человек, на которого можно рассчитывать, уже здесь. Скорее всего, он узнал о беде самым первым и уже с утра занялся лечением женщины. Это очень хорошая новость.
Я не раз задумывалась, сколько жизней уже смог спасти этот прекрасный врач. Слава Богу, что ему, как и мне, были любы тишина и покой, поэтому он обосновался здесь. Буляков не раз ездил в большие города, в которых ему предлагали остаться, не желая упускать такой талант и стремление во что бы то ни стало докопаться до истины. Но он отказывался, чем его жена была не совсем довольна. Точнее, недовольна совсем. Она была женщиной, стремившейся к роскоши, а он – обычным мужчиной, желающим иметь семью и домик в какой-нибудь деревне. И многие, включая меня, задавались вопросом – что они нашли друг в друге и как, такие разные, смогли сойтись?
Хотя Люба тоже мало чего общего имела с Андреем, но их союз был достаточно крепок. Значит, в мире было что-то такое, что стояло превыше схожести характеров и внешней привлекательности.
Лично мне всегда казалось, что Виктора я знала давно и даже задолго до своего рождения, как бы это глупо не звучало. Иначе как было объяснить то щемящее чувство тоски, возникшее в моем сердце, когда мы впервые встретились?
Опомнившись, я отругала себя за то, что думаю совсем не о том и не в подходящее время. Сейчас не до любви, ведь у моего любимого случилась беда, поэтому, не теряя времени, стоит подойти к Булякову и спросить о самочувствии Лидии Михайловны.
–Игорь Александрович, добрый вечер! – Мой голос прозвучал неожиданно громко.
–Здравствуй, Анечка, – устало поздоровался врач.
«Точно с утра здесь сидит», – подумала я.
Заметив в моих руках гостинцы, Буляков отметил:
–Проведать пришла? – Получив в ответ кивок, он продолжил чуть приглушенным голосом. – Тебе лучше туда пока не ходить. Вдруг здоровье подведет, да заразишься.
–Расскажите хоть, как самочувствие? Какие прогнозы?
Игорь Александрович потер переносицу, собираясь с мыслями:
–Жар сильный. Ничего не ест. Встать не может. Помимо прочего наблюдается мышечная боль. На лицо – рецидив. Прогноз… – Он сделал короткую паузу, пытаясь подобрать слова. – Неутешительный. Очень неутешительный, если говорить прямо.
Все мои надежды, которые я так умело выстроила, рухнули в один момент.
–Как же так? – Дрожащим голосом вопрошала я скорее саму себя. – Как они одни с братом-то?
– Будем всей деревней поддерживать да молиться, ибо нет сильнее той горечи, что испытывает мать, потерявшая сына.
Я хотела кивнуть, но вдруг поняла, что слова врача не вяжутся с моими. Казалось, вот-вот я смогу нащупать нужную мысль, но она никак не давалась мне в руки. Поэтому, решив не тратить времени, я собралась спросить напрямую и уже было открыла рот, как заскрипела входная дверь, и на крыльцо, сгорбившись и одной рукой держась за сердце, а другой – за перила крыльца, вышла мать Виктора.
В этот момент по всему моему телу – от пят до макушки – пробежал жуткий холод. Я забыла, что в руках держала травы с медом, ибо пальцы мои онемели и потеряли всякую чувствительность. Деревянная миска со всем содержимым рухнула на пол, глухо стукнув оземь.
Появление на крыльце женщины, которая, по моему мнению, находилась при смерти, означало только то, что при смерти кто-то другой. С каждым ее тяжелым вдохом я осознавала это глубже. И сама смерть задышала мне в спину.
Я надеялась. Я желала, чтобы тот, кого описывал Буляков, был братом Виктора. Эти мерзкие мысли засели в моей голове, и я подумала, что поругаю себя за них потом. Сейчас они слишком были мне нужны, потому что являлись единственной нитью, за которую я могла держаться, дабы не упасть в кромешный ад.
Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.
Буляков издал усталый, сострадающий вздох, немного пропитанный сожалением, и наклонился, чтобы поднять миску, попутно произнося, возможно, вселяющие надежду слова. А потом он задал мне какой-то вопрос, который я не услышала.
Потому что за его спиной стояла мать, всем своим весом опирающаяся на одного из своих сыновей. И Виктор не был этим сыном.
Сейчас он лежал в своей постели, утомленный сильным жаром, без сил, и страдал от боли, что распускалась по всему телу алыми цветами. В костлявых пальцах смерти покоился не брат Виктора, не его мать – а он сам. Человек, которого я любила всем сердцем и чью потерю я не смогла бы пережить, покидал меня.
Я больше не могла оставаться на месте. Я верила и собиралась верить до конца, что смерть можно победить во второй раз. И в третий, а затем еще. Всегда. Но жизнь никогда меня не жалела, поэтому каждая секунда в любой момент могла оказаться последней.
Проскочив на шатающихся ногах мимо всех троих, я разом преодолела все ступеньки и влетела в дом. В нос сразу ударил запах разнообразных трав и спирта. А воздух пропитался слезами и ожиданием смерти.
Сложившееся в доме настроение опустилось на меня тяжелым камнем. Я задыхалась, не чувствуя живого воздуха – повсюду, абсолютно везде витала безысходность.
Ноги вели меня к комнате любимого. Даже оказавшись бы здесь впервые, я смогла бы понять, куда идти – в одной из комнат раздавалось тяжелое, хриплое дыхание.
Войдя в помещение и обнаружив Виктора в промокшей и пропитавшейся запахом пота постели, я невольно задержала дыхание и замерла. Он находился в беспокойном забытье, часто сглатывал и еле слышно стонал.
Не издавая ни звука, словно охотник, подкрадывающийся к лани, я подошла к кровати, казалось, сотканной из боли, боясь спугнуть спасительный сон Виктора. Как бы мне хотелось, чтобы он открыл свои карие глаза и произнес хоть слово. Но это бы означало вернуть его к боли. Я не могла так поступить, несмотря на сокрушающую тоску внутри.
Рядом с изголовьем кровати стоял маленький табурет, на котором покоились инструменты Булякова – стакан, по всей видимости, наполненный спиртом, пучок трав, а рядом ступа с перемолотой зеленью. Чуть поодаль лежала губка, пропитанная неизвестным мне раствором.
Я аккуратно дотронулась до компресса на лбу больного – повязка была еще мокрая. Виктор вдруг немного поморщился, веки его дрогнули, а затем он повернул голову лицом ко мне, неосознанно последовав за моей рукой.
«Ничего, – подумала я. – Мы справимся. Ничто не сможет нас разлучить, любовь моя».
Под его глазами залегли темные круги, и сейчас я неожиданно для самой себя отметила, как сильно впали его щеки. Неужели аппетит у него пропал уже давно? А я даже не заметила этого. Куда я смотрела? Всегда, каждую минуту нужно было помнить о его прошлом. Но упрямый человеческий мозг твердил, что горе приходит к другим.
Я поняла, что, полностью погрузившись в море любви, не услышала, как беда постучалась в нашу дверь.
Ноги мои перестали меня держать, и я упала на колени перед безжалостной силой. Что-то пыталось вырваться из меня наружу. Голова закружилась, к горлу подступил ком. Я закрыла глаза руками, со всех сил прижимая их к лицу. Физическая боль притупляла ту, что зарождалась в глубине. Слезы пытались вырваться из-под жарких ладоней, но я ни за что не позволяла им сбежать.
Неожиданно дыхание перехватило, и я попыталась вдохнуть ртом воздуха. Но из открытых уст вдруг вырвался нечеловеческий крик. Он оглушил меня.
Я не могла остановиться и кричала, кричала, кричала, буквально раздирая горло душераздирающим воплем.
–Витенька, любимый мой! Проснись, я тебя умоляю! – Не ведая, что творю, я кинулась к нему на грудь. Пыталась трясти за плечи. Такое близкое присутствие смерти лишило меня рассудка. –Господи, забери лучше меня!
Я подняла лицо вверх и обращалась к неизвестному, повторяя один и тот же вопрос – «почему». Почему именно он? Почему именно сейчас? Почему именно так, не давши попрощаться?
Комната вокруг поплыла, и мне вдруг показалось, что все происходящее творится не здесь, не со мной. Что это неправда, а всего лишь дурной сон или наваждение. Я не должна этому верить.
Неожиданно сильные руки вызволили меня из терзаний и сумасшедшего бреда, что творился в моей голове. Ко рту поднесли кружку с теплым травяным настоем – ясно ощущался аромат полевой ромашки. И хоть я и понимала, что от меня хотят, мое тело не реагировало на действия или слова людей, оказавшихся в комнате.
Тогда уверенной рукой мне дали пощечину, боль от которой вдруг пронзила все тело и заставила разум отрезветь. В моих глазах отразилась ясность, и я услышала голос Булякова:
– Пей.
Я все также была абсолютно дезориентирована, но немного окрепший разум подсказывал повиноваться требованиям говорившего. Трясущимися руками попыталась взять кружку, но она так и норовила выпасть. Поэтому Буляков сам принялся поить меня своим лекарством.
Я надеялась на мгновенное действие настоя, потому что выносить то, что испытывала сейчас, с каждой минутой становилось все более невозможно. Похоже, я полностью осушила кружку в стремлении обезболить душу. Буляков небрежно всунул в руки рядом стоящему человеку ненужную больше посуду и посадил меня на неизвестно откуда взявшийся табурет.
Затем он что-то рассказывал, спрашивал, махал руками, но я вдруг почувствовала дикую усталость. Глаза закрывались сами собой, но я усердно пыталась разлепить веки. Мне нельзя было засыпать, это означало оставить Виктора, а вдруг, когда я в следующий раз очнусь, его уже не станет. Думать об этом было невыносимо, и я отрицательно покачала головой, не совсем понимая для чего. Явно не в ответ Булякому, так рьяно пытающемуся разузнать о моем самочувствии.
Я кое-как подняла руку и схватилась за рукав его рубахи. Хотя «схватиться» – довольно уверенно сказано. Скорее я изо всех сил пыталась удержать свою руку на его, лишь бы он замолчал и выслушал меня.
– Я не могу оставить его, – голос мой был слишком тих, и мужчине пришлось поднести ухо к самому моему рту. – Не имею права.
– Ты должна поспать, – ответили мне. – Только так ты сможешь помочь ему.
Его голос словно вводил меня в транс, но на самом деле этому способствовали неожиданное сильнейшее потрясение и настой из трав. Я уже совсем ничего не могла разобрать и прежде чем провалилась в желанное забытье, назвала последнюю просьбу.
– Пожалуйста, не дайте ему умереть.
Глава
III
Когда я открыла глаза, вокруг стояла полнейшая тишина. Не было ни единого звука – чьего-то дыхания, шагов, шуршаний; птицы за окном не пели, ветер не выл, дождь не поливал землю. Время словно остановилось. В помещении царил полумрак, и я не могла понять, какое время суток на дворе, где я, что вообще происходило до того, как я обнаружила себя здесь.
Ответы приходили постепенно.
В потемках я узнала свою комнату – напротив кровати стоял старый комод, в котором лежали мои вещи. Над комодом висело маленькое зеркальце, которое я уже давно не протирала. К кровати, на которой я, по всей видимости, спала, был придвинут стул, будто на нем кто-то сидел, задумчиво наблюдая за моим сном. Окно было хорошо зашторено, из-за чего солнечный свет не мог проникнуть в комнату и стал искать лазейки.
В абсолютном беззвучье я почувствовала себя единственным человеком на всем белом свете. Грусть настигла мое сердце, и в этот момент я поняла, что упустила что-то важное.
Наткнувшись взглядом на чашку, наполненную светлым настоем, меня словно разразила молния – Витя!
Я стремительно соскочила с кровати, но сделав только первый шаг, рухнула на пол – ноги меня не держали. Онемения я не чувствовала, их просто сотрясала дрожь. От удара в голове появилась пульсирующая боль, отдающая в затылок, и я поняла, что не смогу самостоятельно подняться. Я хотела позвать на помощь, но оказалось, что голос совсем пропал, а в горле пересохло. Поэтому первый звук перебился сильным, отхаркивающим кашлем, который никак не мог прекратиться.
Мне оставалось только выплюнуть свои легкие, когда хлопнула входная дверь.
–Аня! – Воскликнула мама и тут же подбежала ко мне.
Она помогла принять мне вертикальное положение, а затем нетерпеливо схватила чашку с тумбы рядом с кроватью, попутно расплескав половину содержимого.
–Пей, Анют, – матушка пыталась поднести кружку с остывшей жидкостью к моим содрогающимся губам, но поняла, что сначала нужно усмирить кашель, и поэтому похлопала меня по спине пару раз. – Ты почти двое суток проспала, у тебя истощение уже.
Я прекрасно услышала, что она только что сказала, но сильное желание наконец промочить горло взяло верх над желанием получить ответы. Матушка держала возле моих груб кружку, в которую я вцепилась пальцами, наклоняя в удобное для меня положение, и большими глотками поглощала настой. Будто я заблудившийся в пустыне путник, вдруг нашедший флягу воды.
Осушив чашу, я глубоко вдохнула. Кашель стал реже, а потом и вовсе прекратился. Мне нужно было перевести дыхание, поэтому, по-прежнему сидя на коленях, я держалась за плечо матери и усердно пыталась отдышаться. Я хотела многое спросить, но недостаток воздуха мешал моим планам. Однако матушка всегда была проницательной, поэтому начала сама:
– Лидия пришла ближе к ночи. Мы с отцом думали, что вы на Лавке сидите, а она нам все рассказала. Пришлось тут же запрячь повозку – на руках бы мы тебя не донесли. Отец за сердце хватился, когда мы тебя увидели, – у женщины дрогнул голос, и она крепко обняла меня. – Мы не знали уже, что и думать. Сидела ты в кресле напротив кровати Виктора, то ли кошмар тебе снился, то ли рассудок потеряла – глаза закрыты, а слезы текут ручьем, сама дергаешься и стонешь. Да Витеньку зовешь. Бледная, как покойница. Благо, Игорь Александрович там был, успокоил нас, все объяснил.
Я держалась за мать так, будто она была единственным, что не позволяло мне снова сойти с ума. Весь ужас ситуации вновь накрывал меня с головой. Я желала, чтобы это было затянувшимся кошмарным сном, но рассудок разрывал меня на части – частица разума, не пораженная горем, постоянно твердила мне, шептала на ухо, что все это – реальность, от которой не скрыться.
–Он жив? – собравшись с силами, спросила я.
Это было единственным, что интересовало меня на тот момент. Я безумно боялась услышать ответ, ровно, как и не услышать. Господи, если он… Даже представить было страшно.
–Жив, Анюточка, жив, – ответила матушка, гладя меня по волосам, и голос ее все так же трепетал. – Только так и не проснулся.
Я должна была срочно оказаться рядом с ним. Иначе сойду с ума. Иначе нет мне прощения.
Но как только я напряглась, дабы встать, тело пронзила резкая боль, и бессилие наряду с беспомощностью вернулись ко мне.
– Нельзя тебе вставать! – Взволнованно, но в то же время твердо сказала матушка. – Ты почти двое суток пролежала. Тебе нужно силы восстанавливать.
– Ну не могу я просто так тут сидеть! – Сорвалась я, сама того не ожидая. – Не могу, пока он там умирает!
В бессилии перед обстоятельствами, я закрыла лицо руками и зарыдала, не сдерживая крик. Как рыдают во весь голос маленькие дети, когда мама не покупает им конфеты. Как же плохо от того, что я уже взрослая, которая плачет по умирающему.
Я и раньше сталкивалась со смертью, но она не подходила ко мне настолько близко. Первая смерть всегда сопровождается неверием. Это неправда, это невозможно – вот, что вы будете думать на тот момент. Вторая, третья и далее – просто приносят боль. Теряя знакомых и дальних родственников, я четко усвоила это. И думала, что знаю, как поведу себя дальше.
Но реальность оказалась не такой, она оказалась более жестокой и непримиримой с абсолютно всеми обстоятельствами. Сейчас я была разбита, уничтожена; меня не было в этом мире, я всего лишь держалась за его край, отчаянно пытаясь удержаться где-то в невесомости. Эта реальность поставила меня на колени и позволила лишь наблюдать со стороны.
Криком я пыталась избавиться от горечи, что темной, тянущейся массой затопило мое сердце. Хотела выплюнуть ее, но, очевидно, она исчезла бы только вслед за Виктором, оставив вместо себя пустоту и нежелание жить.
– Мама! – Протянула я, захлебываясь слезами. – Что мне делать? Пожалуйста, отвезите меня к нему.
Женщина мотнула головой, продолжая крепко прижимать меня к себе.
– Не могу. Ты же погубишь себя! Не позволяй материнскому сердцу страдать, видя тебя в гробу вместе с любимым.
– Я должна.
Напрягая все тело, заставляя усилием воли держаться, я оперлась на плечо матери и пыталась встать. Но матушка неожиданно кинулась мне в ноги, причитая:
– Анечка, я тебя прошу! Я тебя умоляю! Побереги себя. Ну не рви мне сердце! Полежи хотя бы до завтра, а утром мы сразу же отправимся к Витеньке. С ним все будет хорошо, я буду молиться за него всю ночь, не переставая. Только ты живи!
Она стояла передо мной на коленях, скрестив руки в замок и рыдая. От этого мне становилось только хуже. Сердце болело за Виктора, а теперь еще и за мать. И бросить я не могла ни его, ни ее. Разум понимал, что в словах матушки была доля правды, и не малая, но душа рвалась к дому на другом конце деревни. Я снова взглянула на умоляющее лицо матери и невольно представила себя на ее месте.
Упасть на колени, рыдать, не отпускать и грозиться – это вполне нормально, дабы уберечь своего ребенка. Я бы тоже не посмела ставить под угрозу жизнь своих сына или дочери. И грудью бы заслонила выход.
Она не даст мне сейчас пойти на встречу Виктору и смерти.
От этих мыслей у меня закружилась голова, и я снова опустилась на пол.
–Все будет хорошо. Ему же не стало хуже за это время, – успокаивала меня матушка.
Но и лучше тоже. Он может покинуть меня в любой момент. А у моей матери сердце не железное, если и со мной что-нибудь случиться, она не простит себе этого. Ради ее спокойствия мне придется пробыть дома хотя бы до утра. Ради ее спокойствия, но не моего. Боль не отпустит мое сердце, а самые страшные мысли не покинут голову. Я не проживу, а просуществую этот день.
–Врач у них? – Спросила я поникшим голосом, покоряясь зову разума. Давая понять, что я услышала просьбу матери.
–Да, Игорь Александрович почти не покидает их дома. Лидия пообещала ему щедрую оплату, готова все отдать, лишь бы он вытащил ее сына. Все хозяйство на плечах Гришки, брата Вити. Мать-то совсем от последнего не отходит, забросила все дела. Но тут не за что ее винить.