Оценить:
 Рейтинг: 4.6

Убийство в соль минор

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >>
На страницу:
6 из 10
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
– Вот здесь мы поживем немного, пока ты окончательно не придешь в себя, – сказала Валентина, выходя из машины. – Господи, воздух-то какой!

Был июль, жара, но в лесу она не чувствовалась. Было просто лето, чудесное, свежее, напоенное крепким хвойным ароматом. Я уже ничему не удивлялся. Решил просто подчиняться.

Валентина была холодновата со мной, как человек, четко обозначивший границу общения. В доме не было прислуги, всю грубую работу выполнял Ерема. Если бы я не слышал, как он матерится, когда звонит в интернет-магазин и заказывает продукты, я бы подумал, что он вообще немой. Еду готовила Валентина. Она ходила по дому в джинсах и батистовых рубашках, на ногах ее были мягкие коричневые мокасины, приглушающие звук шагов. В свободное время она дремала в гамаке рядом с домом в тени гигантских елей или сидела там же в плетеном кресле с ноутбуком. Ерема вообще не отдыхал и всегда находил себе работу по дому. Без конца что-то мыл, прибирал, чистил, смахивал паутину, ремонтировал лестницу, ведущую на второй этаж, подметал дорожки вокруг дома, пропалывал клумбу с цветами, ездил в Москву по делам, а вечером разводил огонь в камине.

Отношения между Валентиной и Еремой были своеобразными. Возможно, они были братом и сестрой или просто друзьями, но уж никак не любовниками, это точно. Они заботились друг о друге, но блеска в глазах, трепета – ничего такого я не видел. Валентина спала в спальне наверху, через стенку от меня, Ерема же занимал небольшую комнату на первом этаже рядом с кухней. Она служила ему не только спальней, как я потом выяснил, но и наблюдательным пунктом – из его окна отлично просматривались ворота, а рядом, в стенной нише, он хранил целый арсенал оружия.

Вполне вероятно, что эта парочка от кого-то скрывалась. Может, не только муж Валентины, но и Ерема, и сама Валентина были бандитами. Но когда я думал об этом, на лице моем невольно расплывалась улыбка – в это просто невозможно было поверить. Где бандиты, а где искалеченный пианист!

Когда Валентины и Еремы не было в доме, я тщательнейшим образом обследовал его. Не старый, с толстыми каменными стенами, окнами разной конфигурации, автономный водопровод (труба шла из земли, где, вероятно, находилась скважина), канализация, электричество протянуто от ближайшего столба. Восемь комнат: три спальни наверху, гостиная, столовая, библиотека, холл и комната Еремы внизу. Плюс кухня, две ванные комнаты, кладовка и застекленная терраса, которую прежние хозяева (я был уверен, что дом Валентина купила не так давно) использовали как зимний сад. На террасе стояли кадки и вазы с высохшей землей и мерт-выми растениями, которые Ерема, облачившись в синий рабочий комбинезон, выносил на улицу, освобождая от земли и мусора. Затем он эти кадки, горшки и керамические цветные вазы отмачивал от грязи в протекавшем рядом с домом ручье, отмывал, заполнял свежей землей и готовил к посадке новых растений. Прямо об этом никто не говорил, однако я не раз видел, как Валентина листает на своем ноутбуке страницы каталогов цветочных интернет-магазинов. Вывод из всего этого мог быть только один – в Москве мы надолго, если не насовсем, иначе кто будет следить за цветами и домом? Однако наша свадьба – это я знал из скупых, словно случайно оброненных Валентиной фраз – должна была состояться именно в провинциальном С.!

Прошла неделя. За это время я немного разобрался, что к чему. Ко мне относились так, как если бы этой паре хорошо заплатили за уход за тяжелобольным. Вот так. Никаких лишних разговоров, исключительно дежурные улыбки – не от Еремы, конечно, забота, вежливость, сдержанность, никаких разговоров, таинственность.

Но главное потрясение было впереди.

С самого утра Валентина была какой-то возбуж-денной, готовила завтрак, напевая.

В кухне пахло блинами и кофе. Солнце заглянуло к нам, позолотив белые салфетки, фарфоровые чашки с золотой каймой и розовые свежие щечки моей спасительницы. Я, приняв душ, спустился, сел за стол, и Валентина принялась накладывать мне на тарелку горячие блины.

– Тебе с медом? Вот, бери, – она пододвинула вазочку с медом. – Там цветочная пыльца, это для укрепления организма. Ешь!

Она смущенно мне улыбнулась.

На ней была белая батистовая мужская рубашка, поверх которой был повязан ярко-красный льняной фартук почти до пола. Волосы русыми колечками выбивались из-под красной банданы. На щеке продолговатый, как мазок, след от муки. Она была такой милой в то утро, что я с трудом удержался, чтобы не чмокнуть ее в щеку.

С женщинами у меня и до аварии отношения были сложными. Вернее, их почти не было. Все мои подружки-пианистки, с которыми я когда-то учился в консерватории, были замужем, причем выбрали они себе мужей не музыкантов, а бизнесменов или чиновников. Я бы не подошел им даже в качестве любовника, поскольку меня-то и в городе почти никогда не было, все гастроли. К тому же в мою личную жизнь всегда очень активно вмешивалась мама. Женщина властная, всю жизнь положившая на то, чтобы сделать из меня профессионального музыканта, она воспринимала меня как свою собственность. Понятное дело, что все, что она делала, было направлено на достижение единственной цели – защитить меня от всего и всех, что могло бы помешать моим репетициям, повлиять как-то на устоявшуюся, размеренную, полную вдохновенных занятий жизнь. «Никуда твои девушки не денутся», – говорила она мне, возмущенно покачивая головой и с шумом выдыхая воздух, как если бы ей силой пришлось выталкивать из нашей квартиры какую-нибудь особо назойливую девицу.

Мама. Она всегда была рядом с тех пор, как умер мой отец. Все сделала для того, чтобы воспитать из меня музыканта. В нашем доме всегда было чисто, уютно, тепло, много вкусной еды. Это мама купила мне чудесный «Petrof», на котором я разучивал свои программы. Это мама раздаривала моим преподавателям золото и украшения, которые ей в свое время дарил отец – он умер от воспаления легких, когда мне было всего три года. А еще старинные бабушкины сервизы и серебро. Даже участок под дачу подарила одному профессору консерватории, от которого зависело мое поступление. Ничего не жалела для меня, для моего будущего.

Мама, никогда и нигде не работала, сдавала в аренду под офисы часть старого особняка в центре С., оставшегося ей в наследство от отцовских родителей. Это были немалые суммы, но деньги она тратила очень аккуратно. Старалась с их помощью сделать мою жизнь максимально комфортной. Она с детства одевала меня в красивую добротную одежду, покупала все необходимое. Конечно, я никогда не играл в компьютерные игры. И всего, что имеет хоть какое-то отношение к спорту, у меня тоже не было. Все детские уличные забавы – футбол, баскетбол, волейбол, хоккей и прочее – были мне категорически запрещены. Зато мы с мамой ездили в городской бассейн и на море.

Большую часть денег она тратила на мое образование, репетиторов и поездки на конкурсы.

Время шло, жизнь менялась, все дорожало. Денег стало не хватать. Чтобы пойти работать – такого у нее даже в мыслях не было. Ее работа заключалась в заботе обо мне. И вот тогда мама стала продавать один офис за другим, один подвал особняка за другим, пока последние комнаты не были проданы одному похоронному агентству. Мы остались в нашей квартире в центре города совершенно без средств к существованию. Я оканчивал аспирантуру, готовился к довольно скромному конкурсу пианистов, чтобы потом принять участие в более серьезном, в Шопеновском. Именно в тот момент позвонил один мой однокурсник, Сашка Чекмарев, который никогда не гнушался выступать в барах и ресторанах, вообще где придется, лишь бы деньги платили. Человек без амбиций, хотя и очень талантливый, он сломал руку и попросил заменить его на вечере в ресторане «Вена». Сказал, что репертуар простой и я легко справлюсь, если буду просто играть на слух. Зато за вечер мне заплатят двести долларов!

– Соглашайся, – мама, слышавшая наш разговор, чуть не плача, кивнула. – А что делать, сынок?

Так я попал в ресторан, потом по рекомендации все того же Сашки стал выступать в одном ночном баре, зарабатывал живые, легкие деньги, наигрывал джаз. Кто знает, как бы сложилась наша дальнейшая жизнь, если бы меня не пригласили выступить перед одним немецким пианистом, большим другом моего преподавателя, который посоветовал учить программу для конкурса пианистов в Дрездене. Не в Варшаве, куда я готовился, а именно в Дрездене. После этой дрезденской победы с легкой руки предприимчивого агента Отто Круля и началась моя карьера пианиста, мои гастроли.

Где сейчас Круль?..

Я вспомнил его появление в клинике, куда меня положили после катастрофы, его перекосившееся от ужаса и отвращения лицо, когда он увидел мои раны. Тогда я твердо понял, что такое человеческая подлость – он даже не поговорил со мной, выбежал из палаты, словно у меня проказа. С тех пор я его не видел. Между тем он задолжал мне немалую сумму, которая ох как пригодилась бы мне во время лечения. Нет, конечно, маме бы она не помогла, этого все равно было слишком мало.

– Можно я тебя спрошу? – вдруг услышал я, и Круль вместе с цветными видами летнего Дрездена и размазанными по голубому небу глиссандо черно-белых клавиш растаял в солнечном свете.

…Я сидел с еще теплым блином на тарелке, передо мной стояла вазочка с медом. Валентина села напротив меня, подперла кулачками щеки.

– А куда ты так мчался на своей машине? Когда все это случилось?

Конечно, она имела право знать. Глупо, очень глупо, но поездка была такой незначительной, что одно воспоминание о ней наводило на мысль о том, как все же нелепы смерть и жизнь, как все вокруг несправедливо устроено.

– Представляешь, я вез маму к ее подруге, которая испекла ее любимый пирог со сливами.

– Да ладно! – воскликнула она, и тонкие брови ее взлетели. – Как глупо, правда? Если бы не этот пирог, твоя мама была бы жива. И с тобой ничего бы не случилось. Да уж.

И все-таки я чувствовал в воздухе какую-то особую, чуть ли не праздничную напряженность. Она была во взглядах Валентины, которые она украдкой бросала на меня всю первую половину дня, проходя мимо то с книжкой, то с ноутбуком. В особой, немного звериной, хотя и нежной ухмылке Еремы.

– Ерема, ты вскопал ту маленькую клумбу, о которой я тебе говорила вчера вечером?

– Да, Соль.

Мне послышалось или этот верзила с длинными волосами, которые он то и дело поправлял огромными ручищами, называл свою госпожу – иначе и не скажешь – солью?

Быть может, у нее было прозвище такое – Соль. Мне, музыканту, хотелось верить, что соль – это не соль соленая, а нота, чудесная нота «соль». Наверное, за этим ее прозвищем стоит какой-то случай, связанный с музыкой. Фантазировать на эту тему можно было бесконечно.

Я бы мог, конечно, вообще не обращать внимания на то, как Ерема обращается к Валентине, если бы не чувствовал, что каждый раз, когда он называет ее так, он потом тяжело вздыхает, а когда думает, что я его не вижу, морщится и машет руками, как человек, досадующий на самого себя за то, что снова проговорился, выдал какую-то тайну.

Устав от отдыха, я вышел на крыльцо и увидел Валентину в кресле за круглым столиком. Перед ней были рассыпаны разноцветные пакетики. Я нерешительно подошел к ней, ловя себя не неприятной мысли о своей крепкой зависимости от этой женщины. Я на самом деле еще не знал тогда, как мне себя с ней вести, о чем говорить, в какой тональности строить отношения. Быть ли самим собой или воздержаться от эмоций и свободных тем. Все равно все это пока невозможно – я еще слишком подавлен всем пережитым.

Бросив взгляд на приоткрытые ворота, за которыми простирался густой лес, я вдруг представил, что я сбежал из этого рая с теплым домом, чистыми простынями и вкусной едой. Куда бы я убежал? Без денег… Нет, деньги-то я мог бы позаимствовать у Валентины, я подсмотрел, куда она, возвращаясь из Москвы, ставит сумочку с кошельком. Сумочка лежит прямо в холле – бери не хочу. Но мой побег так и остался навсегда лишь в моих болезненных мечтаниях. Думаю, я просто был тогда еще очень слаб.

– Душистый горошек, – говорит она, щурясь от солнца, дробящиеся лучи которого мозаикой лежат на каменных плитках. – Хочу посадить много душистого горошка, чтобы потом из него составлять букеты. Они получаются особенно нежными.

Горошек. Занятно. Значит, она все-таки собирается остаться здесь, в Подмосковье. Совершенно сбитый с толку, я роняю:

– Мне бы заняться чем-нибудь.

– Сейчас. – Улыбка освещает ее ставшее счастливым лицо, глаза сияют. – Подожди немного.

Она разгребает пакетики с семенами душистого горошка (на них написано «латирус»), берет в руки телефон, смотрит на дисплей. Чуть склонив голову, бросает на меня испытующий, загадочный взгляд. Что она задумала?

– Скажи – когда ты продавал квартиру, что стало с вашими вещами?

– Продажей занималась наша соседка. Евгения Вас…

– …Васильевна Каражова, так?

– Да. И?..

– Я встречалась с ней, пока ты был в больнице. Знаешь, она хорошая женщина. Сделала все правильно. Сохранила большую часть ваших личных вещей.

Я заволновался. Честно говоря, после смерти мамы потеря квартиры и уж тем более вещей казалась мне не столь значительной. Важно, что хотя бы я оставался живой. Когда смерть обошла тебя стороной, благодаришь Бога исключительно за жизнь.

– Мебель она должна была оставить в квартире, – протянул я, не понимая, куда она клонит. – А вещи забрать к себе на хранение до моего возвращения.

– Да-да, она так и сделала. Все ваши вещи, кое-какие драгоценности, посуду, книги, словом, все то, что вам дорого, она сложила в своей кладовой. Сделала все очень аккуратно, с любовью.

Валентина полистала страницы телефонной книжки, затем коснулась пальцем экрана и замерла, словно прислушиваясь. И вдруг тишину леса нежными звуками прошили первые такты Двадцать первого концерта Моцарта для фортепиано с оркестром. Сердце мое заколотилось и поднялось к горлу, выдавливая рыдания. Это был финал из моей последней концертной программы. Звуки рояля воспарили к верхушкам елей… И я – вместе с ними.

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 >>
На страницу:
6 из 10