Руки тряслись. Он поднёс нос к горлышку, хотел только вдохнуть запах, только на том остановиться. Глубоко вдохнул, будто в забытьи, на автоматизме, давно выученным движением перевернул бутылку.
Звон выдернул его обратно в жизнь. Он сидел на полу, пальцами упершись в колени, перед мутными осколками и хрустальной лужицей, тяжело дышал. Запах наполнял квартиру, проникал в ноздри.
Хан опустился на корточки, высунул язык, почувствовал на кончике жгучую жидкость. Выплюнул, стиснул зубы, застонал в омерзении к себе, захныкал. Схватил осколок, сжал в кулаке, горячая боль скользнула к мозгу, в котором всё жужжала невидимая муха, вернулась обратно, потекла на пол.
Хотелось пить. Никогда ещё ему так не хотелось пить.
Он медленно встал, подошёл к шкафу, баюкая пораненную руку. Выдвинул ящик, вытащил из него бритву, потрогал пальцем лезвия. Сойдёт.
На ходу раздеваясь, зашагал в ванную. Скорее!
Теперь-то он знал, что ему нужно делать.
* * *
По дороге ветер швырнул Алану в лицо большой жёлтый лист. Был он мягкий, сочный и чуть влажный на ощупь. Весь путь до дома Хана он держал его, не желая выпускать из рук.
В песочнице что-то сверкнуло. Он подошёл, присел на колено, зачерпнул холодный песок. Улыбнулся. В ладони, тусклый и потёртый, блестел крестик на порванной цепочке.
Он обтер его о штаны, положил лист на скамейку, подошёл к подъезду. Набрал квартиру Хана. Домофон пропиликал мелодию. Ещё раз. И ещё. Умолк. Бродяга снова набрал номер и прислонился к стене. Он начинал волноваться.
Трель сменилась частым писком, и из подъезда вылезла спиной вперёд женщина с коляской. Алан придержал дверь и проскользнул внутрь.
Взбежал, перепрыгивая ступеньки, по лестнице. Долго стучал в квартиру. Подумал было, что Хана нет дома, но какое-то подозрительное чувство копошилось внутри. Он прижался ухом к двери, прислушался.
Шум воды. Едва ли Хан ушёл, не закрыв воду. Он застучал ещё громче.
– Костя! Ко-остя, открывай!
Наконец раздались шаги. Алан облегчённо выдохнул. Дверь открылась.
Константин Хан, в одном полотенце, с бритой головой в порезах и клоках волос, с бритвой в опущенной руке, со спокойным безмятежным взглядом, стоял в проходе.
– Привет, Бродяга.
– П-привет, – не сразу нашёлся онемевший Алан. – Ты чего это?
– Проходи, – кивнул Хан и исчез в глубине квартиры. Малик последовал за ним.
С его руки на линолеум капала кровь. Возле кровати Бродяга разглядел осколки.
– Я, Бродяга, в монастырь пойду. Решил я.
– В монастырь?
– Да, – Хан босой ногой отодвинул стекло в сторону, с размаху опустился на кровать. Тут же сморщился и схватился за голову.
– Ты аккуратнее!
– Да понял я, понял, – он помассировал шею и поднял взгляд на Алана. – Короче, сам я бросить не смогу. Надо в монастырь идти, там, наверно, помогут.
– Ты… уверен? А картины?
Хан отвёл глаза.
– Ну, может, пристроят стены расписывать или иконы там рисовать… Ты меня не отговаривай! Я сейчас… сорваться могу, – он покосился на бритву.
– Да зачем же отговаривать. Раз ты так решил…
Алан начинал понимать. Для человека, как он, отказ от собственной воли и однообразная монастырская жизнь была бы невыносима, но для Хана… Наверное, для него это действительно лучший выход.
– А куда ты денешь деньги? – вспомнил он.
Хан пожал плечами.
– Оплачу жировки, а остаток куда-нибудь пожертвую… Ты ведь не против?
– Я – то что. Деньги твои. Я кстати, крестик твой нашел, – вспомнил Малик.
Хан уставился на него, улыбнулся, накинул на шею.
– Вот уж выручил в очередной раз. Спасибо тебе, Бродяга.
– Да не за что. Тебе помочь чем-нибудь нужно?
– Мне, Бродяга, уже ничего не нужно, – покачал головой Хан. – Спасибо тебе за все и… я думаю, это последняя наша встреча.
«Даже так».
Он кивнул, крепко пожал напоследок запястье. Костя похлопал его по плечу.
– Не скучай, Малик. На все воля Его.
– Да уж не соскучишься. Удачи тебе, Костя.
Во дворе он в последний раз обернулся, уставился в окно квартиры, где жил Константин Хан, художник, медик и непростой судьбы человек. Пнул камешек и зашагал по дворам.
– Бывают же такие истории, – пробормотал он себе под нос.
* * *
На тротуаре, завёрнутая в толстое потрёпанное пальто, сидела бабушка. Перед ней на газетках теснились несколько коробок с яблоками и грушами.
– Яблоки поштучно продаёте? – Бродяга указал пальцем на один из ящиков.
– Он тенге[13 - Он тенге – Десять тенге. (каз.)], – растопырила она пальцы.
Он поискал в карманах и нашёл двадцатку. Протянул её продавщице, взял с прилавка два блестящих красных яблока, показал ей.